— Стася, душа моя, ты не могла бы мне помочь?
— Конечно, — с готовностью отозвалась супруга, частенько выполнявшая роль моего секретаря. — А что делать?
— Написать два письма. Одно с каким-нибудь вздором, по поводу парижских шляпок или перчаток, или о чем там вы, дамы, друг другу пишете. А второе — канцлеру империи его сиятельству князю Александру Михайловичу Горчакову.
— Ты хочешь спрятать одно в другом?
— Да. Что-то не доверяю я здешней дипломатической почте.
С тех пор, как Ванька Шахрин сбежал из ставшей постылой барской усадьбы, жизнь его совершенно переменилась. Одним махом превратившись из беглого сначала в переселенца, а потом в кочегара, он вдруг, может быть впервые в жизни, почувствовал себя человеком. Который сам принимает решения и сам отвечает за свои поступки.
Новая для него работа оказалась хоть и нелегкой, но жутко интересной. Уголек в топку надо было кидать понемногу, чтобы не пережечь ненароком трубы и не забить шлаком колосниковые решетки. Но если сделать все правильно, образовавшийся в здоровенных пышущих жаром коробчатых котлах пар с легкостью заставлял работать паровую машину, а та в свою очередь вращала винты, отчего их пароход весьма резво бежал по волнам. И Шахрину было приятно осознавать, что в этом была и его заслуга.
Одна беда, служившие механиками на «Константине» немцы ни бельмеса не понимали по-русски и объяснялись в лучшем случае жестами. Но Ванька оказался сметливым и быстро учился всему, что от него требовалось, отчего господин старший механик Мюллер почти не ругался.
Помог ему в этом масленщик с чудным именем Петер Люттов. Этот шустрый, остроносый, молодой (одногодок Ивана) рыжеватый голштинец оказался единственным немцем в экипаже «Константина», умевшим хоть как-то говорить по-русски.
То есть он сам про себя так думал, поскольку вырос в деревне, где еще не совсем забыли древнее славянское наречие. На самом деле, познания его поначалу не слишком отличались от тех, что были у Шахрина в немецком. И лишь после того, как в Киле появилась русская военная база, он понемногу нахватался у русских моряков, подрабатывая продажей им всяких необходимых в обиходе мелочей, а также сводничеством. Но случилась какая-то неприятная история, и Петер быстро завербовался на первое попавшееся судно, принадлежавшее по воле судьбы к эскадре великого князя Константина.
Оказавшись на русском пароходе, Люттов вскоре понял, что не так уж хорошо знает язык своей новой родины и совершенно не разбирается в ее реалиях, отчего не раз попадал в щекотливые ситуации. Иван в свою очередь почти ни слова не знал по-немецки и никогда не бывал заграницей. Однако они оба были молоды, любознательны и страстно желали поймать за хвост птицу удачи, на чем, судя по всему, и сошлись. Помогая друг другу разбираться в жизни, службе и технике.
— Учись, майн либер фройнд Йоганн, и со время тоже стать, как их айн масленшик, — с явным чувством превосходства выговаривал он бывало своему новому приятелю.
— Ну и на что оно мне? — хмыкнул в ответ успевший привыкнуть к его путанной манере выражаться Шахрин.
— О, думкопф! Глюпый голова! — потешно сверкнул глазами Петер. — Масленшик — высокий чин. Не надо кидать уголь. Смазка, чистка дампфмашина. Платят вдвое больше!
— Врешь поди?
— Найн! Я не есть врать!
— Куда мир катится? За плевую работу такие деньжищи!
— Ты есть дурак!
— А по сопатке?
Нью-Йорк приятелям понравился. Во-первых, стояли там долго, а значит, делать машинной команде было особо нечего. А во-вторых, матросов, в отличие от переселенцев, на берег все-таки отпускали. И хотя большим городом Шахрина было не удивить, но здесь на Манхеттене все было по-другому. Не так, как в Питере. Простой человек мог идти по господскому тротуару, и никто ему слова не говорил. И вырядиться так, что иному барину впору. В цилиндр и лаковые сапоги. Да что там, даже бродяги и нищие, которых здесь бродило не меньше, чем по улицам российской столицы, и те вели себя так, как будто вот-вот разбогатеют, а это так, временно…
Узнав, что великий князь собирается поставить церковь, Шахрин вызвался поучаствовать. Ну а что, дело всяко богоугодное, а Константин Николаевич, по словам других матросов, человек щедрый и без награды не оставит. Ну и город лишний раз посмотреть, куда ж без этого? Там по улицам вон какие девки ходят, ух, да и только!
— Ты с девками здешними поаккуратней! — по-отечески наставлял его унтер-офицер Воронихин. — Не ровен час, беда случится…
— Федот Лукьянович, — только смеялся кочегар, — нешто я совсем без понятия? Мне дурная болезнь без надобности!
— Дурная болесть это что, — скривился старый унтер. — Вот поднесет тебе эдакая лярва стаканчик с зельем, что проснешься уже на американском клипере в море!
— Да ну!
— Вот тебе и ну! Хлебнешь тогда с шила патоки.
Откуда Воронихин знает про таких девок, было непонятно. Однако судя по исполосованной еще в молодости линьками спине, опыта у старого моряка было в избытке. К счастью, никаких охочих до Ваньки лярв вокруг стройки не ходило, а если и ходили, то Шахрин их не заметил. Не до того было. Работали на совесть, делая перерывы лишь на быстрый перекус и молитву. Зато, когда храм встал во всей красе, и на третьем ярусе зазвонила рында, на душе у парня так хорошо стало, будто ангел босиком пробежал!
После удачного окончания стройки великий князь Константин Николаевич велел всем участникам выдать по новенькому блестящему серебряному доллару, а матросам сверх того по лишней чарке…
Водку, к слову сказать, тоже можно получить деньгами. Эдак копейка к копейке, рублик к доллару, глядишь, к приходу на Аляску капитал и накопится. На ружье у него, пожалуй, уже есть, — и так и эдак прикидывал про себя Шахрин. — Припасы пойдут от компании. Казенную одежду с сапогами отбирать тоже не будут, потому как срок выслужит. Это ему баталер Воронихин, с которым они тоже подружились, обещал твердо.
Вот и выходит, что на образовавшийся у него впервые в жизни излишек денег можно прикупить чего душа пожелает. Чего ж я хочу? — задумался парень и пришел к выводу, что больше всего на свете хотел бы иметь… гармошку! Если к «зелену вину», как любил приговаривать выдававший чарку Федот Лукьянович, он по младости лет оставался равнодушен, то до музыки был очень охоч.
А самое