Поначалу путешествие Ваньке Шахрину даже нравилось. Делать ничего не надо, а кормят не то чтобы как на убой, но вполне исправно. Шутка ли, трижды в неделю мясо! В деревнях, особенно весной, мужики его не каждый месяц видят. Чарку как служивым, правда, не наливали, но водки Шахрин не то чтобы совсем не любил, но остерегался. С малолетства помнил, как спившегося кучера дядьку Кузьму сначала нещадно выпороли и разжаловали в конюхи, а потом и вовсе отправили в деревню, где тот по слухам вскоре и помер.
Потом, правда, стало скучно. В море пассажирам заняться нечем, а в порту их после одного случая больно-то на берег не выпускали. Несколько мужиков тогда с матросами пошли в город, да и как водится, хорошенько причастились, после чего зачем-то повздорили с моряками с английского парусника и бились с теми стенка на стенку до того остервенело, что целым не ушел никто. Потом «победителей» со всем вежеством привезла на корабль датская полиция, и больше их, включая не принимавшего никакого участия в этом непотребстве Ваньку, на всякий случай не отпускали. Так что Копенгаген он толком и не видал.
Поэтому каждый занимал себя как мог. Одни что-нибудь мастерили, другие развлекали себя и соседей пением или игрой на музыкальных инструментах вроде балалаек и дудочек. У Шахрина, к сожалению, ничего при себе не было, а ведь он считался среди дворни одним из лучших гармонистов. Но ни гармошки, ни денег на нее не было, а как их раздобыть, он не знал. Ходил слух, что плывшие на пароходе могли подрабатывать на погрузке угля, но они размещались на паруснике и ничего не грузили.
И не было бы счастья, да несчастье помогло. Пока шли проливом с мудреным названием Ламанш, в днище их судна появилась течь. Небольшая, но по приходу в Гавр «Святого Лаврентия» пришлось поставить в док, а перед тем избавить от всех грузов, включая переселенцев. На улице, правда, никого не оставили, а рассовали по разным кораблям. Причем Ваньке и еще паре десятков человек повезло больше всех. Их отправили на большой железный пароход, на корме которого блестели буквы.
— Великий князь Константин! — громко прочитал Шахрин и тем самым решил свою судьбу.
— Ты что же, грамотный? — обратил на него внимание представительный офицер с золотыми эполетами на плечах и крестом на шее.
— Так точно, ваше благородие! — бодро отвечал нахватавшийся кое-чего у моряков Ванька.
— Может, и счет знаешь?
— А как же, все четыре действия!
— Ишь ты, а дроби?
— А чего их знать, — фыркнул почуявший удачу парень.
— Что больше, две пятых или одна треть?
— Э… — замялся поначалу Ванька, услышавший о существовании дробей минуту назад, но потом прикинул про себя и… — Так это, всякому известно, что два штофа на пятерых всяко лучше, чем один на троих!
Ответом ему был дружный хохот прислушивавшихся к их разговору моряков. Смеялись все, включая прикрывшую зачем-то ладошкой рот стоящую на верхней палубе красивую барыню с зонтиком.
— Вот что, математик, — предложил улыбающийся офицер. — Парень ты вроде крепкий, и вроде не бестолковый. Не желаешь ли заработать?
— Со всем нашим удовольствием, — с готовностью ответил Шахрин. — А чего делать-то?
— В машинную прислугу кочегаром пойдешь?
— Так я не умею…
— Ничего, научишься. Жалованье как вольнонаемному… Сколько там, Генрих Христофорович? — окликнул он механика — щуплого рыжего немца с жидкой шевелюрой и усами.
— Was? — выпучился на него немец, после чего оба перешли на какую-то тарабарщину, из которой Ванька все равно ничего не понял.
— Сорок франков в месяц, — перевел для него офицер.
— Это сколько ж на наши деньги?
— Десять рублей серебром.
Для никогда не получавшего жалованья бывшего дворового десять целковых были настоящим богатством, но все это было так неожиданно, что невольно закрадывалась мысль — нет ли какого подвоха?
— За харч много вычитаете?
— Ничего не будем. Столоваться станешь с остальными матросами. Форму тоже получишь от казны.
— А как до места дойдем, неволить не будете?
— Ты человек свободный. Захочешь — останешься, нет, ступай на все четыре стороны. Ну, так как? — уже с нотками нетерпения в голосе осведомился офицер.
— Эх, где наша не пропадала! — вздохнул Ванька. — Согласный я.
— Вот и славно. Принимайте, Генрих Христофорович, — распорядился офицер, тут же потеряв всякий интерес к новому матросу.
С тех пор жизнь Шахрина круто переменилась. Для начала нового матроса свели в баталерку, где ему выдали целую гору одежи: белую рубаху — голландку с косым вырезом на груди и синим воротником и такие же штаны с мудреной мотней, именуемой почему-то клапаном. Две нижних полосатых сорочки, которые все звали тельняшками, а еще бескозырку, на ленте которой горела золотом надпись — «Великий князь Константинъ». И это только на выход. Поскольку для работы предназначалась крепкая роба из крашеной в синий цвет парусины.
Но пуще всего новоиспеченного кочегара обрадовали крепкие юфтевые сапоги, выданные взамен видавших виды опорок. Оно, конечно, хромовые были бы красивше, а яловые мягче и для носки приятственнее. Но как говорила бабушка Лукерья — дареному коню в зубы не смотрят. А о справных сапогах Ванька давно мечтал.
— Держи, — ухмыльнулся, глядя на его восторг, баталер — коренастый коротко стриженый крепыш с упрямым взглядом узко посаженных глаз. — Да не забудь на все, включая исподнее, поставить личный номер!
— Это какой же?
— Про то тебе твое начальство скажет.
— Это кто такие?
— Вот дурень, — ухмыльнулся приведший Ваньку унтер. — Известное дело, кто. Во-первых, господин механик Генрих, прости господи, Христофорович Мюллер.
— Это рыжий такой?
— Он самый.
— Так как же он скажет, ежели по-русски ни бельмеса?
— А ты не торопись. Потому как есть и во-вторых, а это я — старший машинный унтер-офицер Воронихин. Чего вылупился? И запомни самое главное. Ты хоша у нас математик и вольнонаемный, а все ж таки ежели еще хоть раз их высокоблагородие господина капитана второго ранга Юшкова назовешь просто «благородием», я тебе лично рыло начищу! Внял?
— А какая разница?
— Один уголь лопатой гребет, другой дразнится, вот и вся разница! — рявкнул унтер, но потом смягчился. — Пойми, дурья башка, «благородие» — это простой офицер, который «обер», а Юшков он «штаб» и потому «высокоблагородие» и никак иначе. А ежели к нам адмирала какого нелегкая принесет, а это, помяни мое слово, будет частенько, он значится — «превосходительство».
— Ишь ты, сложно-то как…
— А ты думал, на флоте щи с мясом за просто так дают? Шалишь, брат, тут думать надо! Даму на верхней палубе видал?
— Ага. Красивая барыня…
— Барыня⁈