Она медленно выпрямилась.
Теперь сомнений почти не осталось.
Княгиня умерла не сама.
— Ну? — раздался от двери голос князя.
Он вошёл бесшумно. Видимо, не выдержал ожидания.
Елизавета повернулась к нему. В свете свечей его лицо стало ещё жёстче. Этот человек привык слышать неприятную правду, но не привык ждать её от посторонних.
— Я не стану утверждать без дальнейшей проверки, — сказала она тихо, — но это не похоже на обычный сердечный приступ.
Он не шелохнулся.
— Что именно вы видите?
— Следы настоя на губах. Остаток вещества на ложке. И запах. Слишком характерный, чтобы быть случайностью.
— Какого вещества?
Она посмотрела на ложку ещё раз. Отвечать сразу не хотелось. Не потому, что она сомневалась, а потому, что в комнате явно были лишние уши. Где-то в доме плакали, шептались, ходили слуги, и если в этом особняке смерть княгини кого-то устраивала, произнесённое вслух слово могло обернуться уже её бедой.
— Мне нужна уверенность, — ответила Елизавета. — И желательно образцы из аптеки.
Князь понял больше, чем она сказала. Это было видно по тому, как изменился его взгляд: холод не ушёл, но теперь в нём появилось внимание равного хищника, заметившего не просто свидетельницу, а человека, который может быть полезен.
— Вы полагаете, тётку отравили.
— Я полагаю, что умерла она не так, как вам сообщили.
Он ещё секунду смотрел на неё, потом коротко кивнул.
— Об этом никто не узнает, пока я не решу иначе.
— Если это убийство, — сказала Елизавета, — уже знает тот, кто его совершил.
Впервые за весь разговор в его лице проступило нечто похожее на живую реакцию. Не удивление — скорее резкое признание очевидного, которое он и сам уже чувствовал, но не хотел формулировать.
— Возвращайтесь домой, — сказал он. — Завтра я пришлю за вами.
Елизавета не двинулась.
— Княгиня перед смертью звала меня. Вы сами так сказали. По какой причине?
— Если бы я это знал, вы бы здесь не стояли.
Ответ был честнее, чем следовало ожидать.
Она перевела взгляд на покойную. На тумбочке возле кофейника лежала небольшая книжечка в бархатной обложке. Записная? Молитвенник? Рука княгини почти касалась её кончиками пальцев. Но прежде чем Елизавета успела рассмотреть, в комнату снова вошла пожилая дама и разразилась такими громкими рыданиями, что ей пришлось отступить.
Через несколько минут она уже шла обратно в аптеку, одна. Князь не предложил экипаж — то ли не счёл нужным, то ли хотел, чтобы её присутствие в доме осталось как можно менее заметным. Впрочем, холодный воздух даже помогал думать.
Итак. Она — в чужом теле, в чужом времени, в чужой жизни. Её, возможно, пытались утопить или заткнуть навсегда. В доме княгини — смерть, похожая на отравление. Кто-то уже пришёл в аптеку с угрозой. И почему-то именно Лиза Воронцова была нужна покойной перед последним вздохом.
Когда Елизавета вернулась, город почти затих. Аптека встретила её тем же сухим полумраком и теплом печи, которое едва успело накопиться. Она заперла дверь на оба оборота, поставила лампу на стойку и только тогда заметила, как страшно устала.
Надо было хотя бы снять сапоги и лечь на час. Но мысль о записке с угрозой не давала покоя. А ещё — о том бархатном блокноте у кровати княгини, до которого она не успела дотянуться. И о том, почему женщина, стоявшая одной ногой в смерти, хотела видеть именно аптекаршу.
Елизавета села за стол в маленькой комнате за лавкой. На столе лежали счёты, резак для бумаги, тетрадь с аккуратными записями и жестяная коробка для писем. Движимая скорее инстинктом, чем надеждой, она открыла верхний ящик.
Там были счета, рецепты, несколько монет, перчатка без пары, ключ на тёмной ленте и свернутый платок. Ничего необычного. Во втором — старые накладные, сургуч, пустые конверты. В третьем ящике что-то мешало выдвинуть его до конца. Елизавета потянула сильнее, и ящик подался рывком.
На дне, под стопкой чистой бумаги, лежал маленький плоский медальон. А под ним — сложенный лист, гораздо плотнее обычной записки.
Она развернула его.
Почерк был женский, уверенный, с тем нажимом, который бывает у людей, привыкших, что их слова исполняют.
Елизавета прочла первую строку — и кровь словно стала тяжелее.
«Если я умру, ищите в аптеке на Гороховой».
Ниже шёл обрывок фразы, будто письмо не успели дописать:
«Лизе доверять можно, но…»
На этом текст обрывался.
Она долго смотрела на бумагу, не чувствуя, как за окном снова усиливается снег. Потом медленно перевернула лист — вдруг там есть продолжение. На обороте ничего не было.
Только когда пальцы начали неметь, Елизавета поняла, что всё это время сжимала записку слишком сильно.
Значит, княгиня действительно оставила след. И этот след вёл сюда. Не к кому-то абстрактному, не к дому, не к роду Воронцовых — к аптеке на Гороховой. К месту, где уже побывал кто-то с угрозой. К месту, где теперь жила она.
Елизавета подняла глаза на тёмные шкафы, на ряды банок и флаконов, на дверь, за которой был пустой ночной Петербург.
Её звали чужим именем. Но опасность, судя по всему, уже шла за ней настоящей.
Глава 2
Аптека на Гороховой
Записка княгини лежала на столе, и от неё исходила не бумажная хрупкость, а почти физическое давление, как будто несколько слов могли менять вес воздуха в комнате.
Елизавета перечитала их ещё раз, хотя смысл не становился яснее.
«Если я умру, ищите в аптеке на Гороховой».
И ниже, обрывком, точно оборванным на полуслове не рукой, а судьбой:
«Лизе доверять можно, но…»
Вот это «но» было страшнее всей остальной фразы. Оно ставило под сомнение не только покойную княгиню, но и ту женщину, в чьём теле Елизавета теперь жила. До этой минуты чужая личность ощущалась как пустой футляр, неудобный, опасный, но всё-таки нейтральный. Теперь стало ясно: Лиза Воронцова была не просто хозяйкой аптеки. Вокруг неё уже существовала сеть тайн, обещаний, недоговорённостей и, возможно, предательств.
Елизавета аккуратно сложила письмо и спрятала его туда же, куда убрала угрозу, — во внутренний карман старого шерстяного платья. Оставлять обе бумаги на виду было бы глупо. Слишком многое в этой аптеке происходило без её ведома. Слишком легко здесь проникали чужие руки.
Спать всё равно было невозможно.
Она подбросила в печь ещё два полена, поставила на железное кольцо чайник и вернулась в торговый зал уже не как растерянная женщина, которую выбросило в чужой век, а как человек, вынужденный срочно принимать