Он говорил правду, но нервничал не из-за холода. Елизавета внимательно посмотрела на него и вдруг заметила на рукаве тёмное пятно, похожее на след от пролитого настоя. Запах, донёсшийся от его одежды, заставил её сердце пропустить удар.
Тот же сладковатый оттенок.
Совсем слабый, но несомненный.
Она открыла дверь чуть шире.
— Подождите.
Вернувшись к стойке, она взяла лампу и на мгновение опёрлась на дерево, собираясь с силами. В голове стремительно складывалось то, что пока ещё нельзя было назвать выводом, но уже нельзя было считать простым совпадением. Речной запах с тем же сладким следом. Открытая банка в аптеке. А теперь — этот след на рукаве лакея из дома мёртвой княгини.
Тело Лизы дрожало от слабости, но разум Елизаветы уже работал в знакомом, жёстком режиме. Кто бы ни умер сегодня в доме Оболенских, это не было обыкновенной сердечной хворью.
— Я иду, — сказала она, вернувшись к двери.
Лакей заметно удивился, будто ожидал слёз, испуга или отказа. Но спорить не стал.
До дома княгини было недалеко, хотя в её нынешнем состоянии путь показался длиннее, чем следовало. Они шли по узким улицам, где снег казался синим в свете фонарей, а окна домов смотрели на прохожих жёлтыми, усталыми глазами. Петербург вокруг был величествен и безжалостен; в нём всё словно напоминало человеку его место — маленькое, хрупкое, легко смываемое водой или чужой волей.
Особняк Оболенских возник из темноты внезапно — огромный, светящийся множеством окон, с колоннами, обледеневшими ступенями и двумя фонарями у подъезда. У ворот стояли экипажи. На крыльце толпились слуги. Даже воздух здесь был другим: не просто холодным, а тревожным, пропитанным тем напряжением, которое бывает в доме, где случилось нечто непоправимое.
Лакей провёл её через боковой вход, по коридору с коврами и картинами, мимо шепчущихся горничных и мужчины в чёрном, у которого лицо было таким усталым, будто он за один вечер постарел на несколько лет. Никто не обратил на неё особого внимания — и это было странно. Аптекарша в мокром, простом платье не вписывалась в этот дом, однако её здесь, по-видимому, ждали.
— Сюда, — бросил лакей и остановился у двустворчатой двери.
Он не открыл ей, словно не хотел быть причастным к тому, что по ту сторону. Елизавета сама нажала на ручку.
Комната была освещена десятком свечей. Тяжёлые портьеры задёрнуты, камин горел неровно, будто даже огонь здесь нервничал. На кушетке у окна сидела пожилая дама в траурном чепце и беззвучно плакала. Возле камина, спиной к залу, стоял высокий мужчина в тёмном сюртуке; он обернулся на звук двери, и Елизавета невольно замедлила шаг.
Лицо у него было резкое, породистое, с тем напряжением, которое не имеет ничего общего с мягкой скорбью. Лет тридцать пять, не больше. Тёмные волосы, внимательный взгляд, холодная сдержанность человека, привыкшего, что ему говорят правду или за неё расплачиваются. В его глазах не было растерянности — только усталость и что-то ещё, более опасное: подозрение.
Вероятно, это и был князь Алексей Оболенский.
— Наконец, — сказал он.
Голос оказался ровным и негромким. От него не хотелось спорить.
— Вы посылали за мной? — спросила Елизавета.
— Я.
Он подошёл ближе. Никакого траурного театра, никаких лишних слов. Он окинул её взглядом с головы до ног — мокрые волосы, бледность, следы недавней слабости — и слегка нахмурился.
— Мне сказали, вас едва не утопило.
— Меня вытащили из воды.
— И всё же вы пришли.
— Вы прислали человека с пометкой «срочно». Обычно это не располагает к отказу.
Если её ответ и показался дерзким, он этого не показал. Только взгляд его на мгновение стал острее.
— Мою тётку, княгиню Оболенскую, вы знали? — спросил он.
Тётку. Не мать, не жену. Уже полезно.
Елизавета сделала ту крошечную паузу, за которую можно выдать растерянность за последствия перенесённого потрясения.
— Я поставляла ей некоторые средства по рецептам.
— Только по рецептам?
Вопрос был задан слишком быстро.
— Я не имею привычки отпускать препараты иначе.
Лёгкий огонёк мелькнул в его глазах — то ли раздражение, то ли одобрение. Прежде чем он успел продолжить, из соседней комнаты раздался приглушённый вскрик женщины. Пожилая дама у окна всхлипнула громче и отвернулась к платку.
— Доктор считает, что причиной был сердечный приступ, — сказал князь, не сводя с Елизаветы глаз. — Но перед смертью тётка пожелала видеть именно вас. Не успела. Это меня не устраивает.
Елизавета почувствовала, как внутри всё собирается в тугой узел.
— Вы хотите, чтобы я осмотрела её сейчас?
Он чуть заметно помедлил.
— Хочу, чтобы вы сказали мне, замечали ли раньше что-либо странное в её состоянии.
Умный ход. Он не сказал прямо «я подозреваю убийство», но уже выдал, что версия с сердцем не удовлетворяет его самого. Значит, либо был слишком наблюдателен, либо слишком заинтересован.
— Если княгиня мертва, — осторожно сказала Елизавета, — говорить о странностях лучше после осмотра.
Пожилая дама у окна резко подняла голову:
— Это неприлично!
Но князь даже не повернулся к ней.
— Проведите, — велел он слуге, который возник у двери так тихо, будто стоял там давно.
Елизавета прошла в соседнюю комнату одна.
Спальня княгини была велика, но сейчас казалась тесной из-за тяжёлого воздуха. Здесь пахло воском, лавандой, жжёным углём и чем-то ещё — знакомым, опасным, почти приторным. На высокой кровати под белым покрывалом лежала женщина лет шестидесяти. Черты лица у неё были тонкими, сухими, умными; даже смерть не смогла стереть с них привычку распоряжаться людьми и судьбами. Волосы серебрились у висков. На шее темнела нитка жемчуга.
Елизавета подошла ближе.
В такие минуты её прежняя работа возвращалась без остатка: не как место за кассой, не как бесконечные накладные и уставший позвоночник, а как способность видеть. Не просто смотреть — замечать. Сравнивать. Исключать.
На тумбочке у кровати стоял фарфоровый кофейный прибор, крошечная рюмка с остатком прозрачной жидкости и серебряная ложечка. Рядом лежал кружевной платок, смятый так, словно им пытались зажать рот.
Елизавета наклонилась к лицу покойной.
Кожа была бледной, с синеватым оттенком вокруг губ. На губах — едва заметный след буроватого настоя, почти стёртый, если бы не профессиональный взгляд. Ноздри слегка расширены. На пальцах правой руки — напряжение, будто перед смертью княгиня пыталась схватиться за воздух или ткань.
Сердечный приступ? Возможно. Только слишком уж много здесь было мелочей, которые не хотели складываться в естественную картину.
Елизавета осторожно взяла серебряную ложечку и поднесла к свету. У края, почти невидимо, поблёскивала засохшая плёнка. Она принюхалась.
Тот самый запах.
Сладковатый. Тонкий. С коварной мягкостью, за которой