— И вы уверены, что на приёме удастся подобраться настолько близко?
— Не я. Они сами подойдут, если им покажется, что я что-то вынесла из аптеки и собираюсь передать вам или кому-то ещё.
— Вы хотите приманить убийцу видом улики.
— Именно.
Она взяла первый флакон. Пустой. Второй — с обычной успокаивающей водой на травах, безобидной даже при случайном проливе. Третий содержал не яд — она не собиралась играть вслепую в чужие игры, — а вязкий состав с горьким настоем и несколькими каплями вещества, которое при нагреве давало очень слабый, но узнаваемый сладковатый след. Не смертельный. Даже не опасный. Только похожий. Настолько, чтобы человек, знающий настоящий состав, среагировал инстинктивно.
— Этот пойдёт в мою ридикюль, — сказала она, поднимая третий. — Один такой же останется пустым. И ещё один — у вас.
— Зачем мне?
— Чтобы в нужный момент вы могли сказать, что ничего у меня не брали. И не лгать.
Он взял пустой флакон, повертел в пальцах и поставил обратно.
— Мне всё меньше нравится, что вы продумываете подобные вещи так быстро.
— А мне всё меньше нравится, что мне приходится.
Платье она выбрала долго. Не потому, что собиралась нравиться публике. Наоборот. Ей нужно было то, что не выдаст бедность, но и не спровоцирует лишних шепотов о её внезапных амбициях. Тёмное, почти чёрное, с высоким воротом и скромной отделкой у рукавов. Волосы собрала строже обычного. На шею не надела ничего. В этом доме ей не требовались украшения. Только память, наблюдательность и твёрдая рука.
Когда Алексей увидел её уже готовой к выходу, он ничего не сказал сразу. Лишь скользнул взглядом от лица к рукавам, к перчаткам, к ридикюлю, где лежал нужный флакон.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Это «ничего» слишком долго длилось.
Он чуть заметно выдохнул.
— Вы выглядите так, будто пришли не на траурный вечер, а на казнь, где собираетесь остаться единственным свидетелем.
— Примерно это и есть мой план.
На этот раз он не усмехнулся. Только подошёл ближе и поправил складку на её перчатке — машинально, почти не касаясь кожи. Елизавета почувствовала этот жест слишком остро и тут же рассердилась на себя. Сейчас было не время замечать, как легко в опасности человек начинает помнить чужие руки.
— Не отходите от меня далеко, — сказал Алексей тихо.
— Это приказ?
— Нет. Просьба, которую я не намерен повторять.
В особняке Оболенских всё уже было готово к траурной лжи.
Люстры горели не в полную силу, но достаточно, чтобы шёлк дам поблёскивал сдержанно и дорого. Стены малой залы затянули тёмной драпировкой. На рояле лежали белые цветы, которые княгиня, вероятно, сочла бы безвкусными. Мужчины говорили тише, чем на обычном вечере, но не настолько тише, чтобы скрыть интерес к тому, кто именно приехал, кто кому поклонился первым и какая вдова с каким родственником уже успела поссориться в прихожей.
Под трауром всё равно слышался бал.
Едва Елизавета вошла под руку с Алексеем, как волна взглядов прошла по зале так явно, что ей стало почти легче. Когда презрение или любопытство откровенны, с ними проще, чем с притворной слепотой.
Мария Игнатьевна, стоявшая у камина в чёрном атласе и жемчуге, увидела их первой. На лице её появилось выражение столь выверенного страдания, что Елизавете захотелось проверить, не училась ли та перед зеркалом.
— Алексей, — произнесла Мария Игнатьевна, не глядя на Елизавету, — право, сегодня не тот день, чтобы…
— Чтобы исполнять последнюю волю покойной? — мягко закончил он.
— Чтобы превращать дом в предмет пересудов.
— Поздно, тётушка. Дом уже давно предмет пересудов.
Мария Игнатьевна сжала губы. Дмитрий, стоявший рядом с какой-то сухой пожилой барыней, сделал вид, будто не смотрит на них, и именно этим выдал себя сильнее, чем если бы повернул голову открыто.
Елизавета быстро оглядела залу. Поверенный Астахов разговаривал с двумя господами у окна. Молодой доктор, не Корсаков, а тот самый, что первым объявил смерть княгини сердечным приступом, держался чуть в стороне и выглядел человеком, который предпочёл бы сейчас лечить реальную лихорадку, а не участвовать в семейной пантомиме. Женщины в тёмных платьях, мужчины в мундирах и сюртуках, несколько молодых офицеров, две вдовы, один архимандрит и даже — вот это было любопытно — знакомая ей по первым дням женщина в чёрной вуали. На этот раз она стояла не у окна и не в углу, а почти в середине залы, как будто после прежней скрытности решила, что бояться больше не обязана.
— Вы тоже её видите? — едва шевеля губами, спросила Елизавета.
— Женщину в вуали? Да.
— И вы не удивлены, что её пустили сюда.
— Я удивлён лишь тому, как долго никто не решается назвать её вслух.
— А вы решаетесь?
— Пока нет. Хочу понять, кто сделает это первым.
Они разошлись не сразу. Алексей подвёл её к небольшому столику у стены, где стояли фарфоровые чашки с чаем и рюмки с наливками, и задержался ровно настолько, чтобы окружающим стало ясно: она здесь не случайная прислуга и не заблудшая дама, а человек, присутствие которого санкционировано им лично. Это раздражало залу. И было необходимо.
Потом он отошёл к Астахову, а Елизавета осталась одна — на виду, как и требовалось.
Первый час прошёл почти впустую. Люди подходили, задавали неопасные вопросы, склоняли головы, произносили что-то о бедной княгине и ужасных днях для дома. Всё это было дымом. Настоящее пряталось в мелочах. Кто из присутствующих избегает её рук. Кто слишком внимательно смотрит на ридикюль. Кто знает, что она пришла не просто так.
Женщина в вуали приблизилась не сразу. Сначала дала Елизавете почувствовать её присутствие справа, потом слева, потом и вовсе исчезла из поля зрения. И только когда служанка пронесла мимо поднос с бокалами, а рядом остановился Дмитрий, женщина подошла к столу будто бы за чашкой чая.
— Сударыня Воронцова, — сказала она тихо. — Вы сегодня необыкновенно смелы.
— Вы сегодня необыкновенно не скрываетесь, — ответила Елизавета.
Женщина взяла чашку. Перчатки у неё были серые, без украшений. Рука не дрожала.
— Иногда прятаться начинает тот, кто уже проигрывает.
— А иногда тот, кто слишком уверен в победе.
Дмитрий, стоявший рядом, услышал лишь общий тон, но не смысл. Его раздражение было почти осязаемым. Он хотел подойти ближе, однако что-то в женщине под вуалью удержало его на месте. Это тоже было примечательно.
— Вы принесли что-то для князя? — спросила женщина будто бы невзначай.
Вот и оно.
— Почему вы решили, что для него? — так же невзначай ответила Елизавета.
Женщина чуть наклонила