— Или знаком. Или указанием. Или доказательством, которое не выглядело доказательством для непосвящённого.
Елизавета почувствовала, как внутри у неё что-то неприятно поворачивается. Значит, Лиза шла к княгине не просто со списком, не просто с деньгами и угрозами, а, возможно, с конкретной вещью. С портретом. И за это её могли убить прежде, чем она дошла.
— Мы расследуем не только смерть княгини, — сказала она очень тихо.
— Нет, — ответил Алексей. — Теперь уже нет.
Она встала и прошлась по комнате, не замечая, как пальцы сами сжимаются и разжимаются. До этой минуты всё ещё можно было притворяться, что история Лизы Воронцовой — предыстория. Тёмная, неудобная, но всё же чужая. Теперь стало ясно: она живёт не после неё, а внутри её незаконченного движения. Чужие письма, угрозы, списки, деньги, тайники — всё это не прошлое. Всё это то, что ещё не успело завершиться.
— Лиза шантажировала, — сказала Елизавета. — Или делала вид, что шантажирует. Княгиня знала. Кто-то другой тоже знал. Потом Лиза добыла ещё что-то — портрет, список, доказательство — и решила отдать княгине. После чего её попытались утопить.
— И вместо неё проснулись вы.
Она резко обернулась.
Он не произнёс это как обвинение. Скорее как факт, который теперь уже невозможно вытолкнуть обратно в область невысказанного. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было слишком много всего сразу: недоверие, усталость, опасность, странная ясность и неуместная, упрямая близость, которая рождалась не вопреки всему этому, а именно из него.
— Вы всё чаще говорите так, будто верите мне, — сказала Елизавета.
— Нет, — ответил он. — Я всё чаще вижу, что лгать подобным образом невозможно даже для очень хорошей актрисы.
— Успокаивает.
— Меня — не особенно.
Он подошёл на шаг ближе. Не так, чтобы касаться. Но достаточно, чтобы ей пришлось поднять голову чуть выше.
— Я не знаю, кто вы, — сказал Алексей тихо. — Но я знаю, что вас уже пытались убрать тем же способом, каким убирают неудобных людей в этой истории. И я знаю, что с тех пор вы идёте вперёд, хотя могли бы бежать. Этого достаточно, чтобы не оставить вас одну с этим.
Это не было признанием в нежности. И именно поэтому задело сильнее.
Елизавета отвела взгляд первой. Не от смущения. Скорее от того, что в последние дни любой человеческий жест без расчёта стал почти опаснее угрозы.
— Нам нужно найти портрет, — сказала она.
— Да.
— И понять, где Лиза держала не только письма, но и реальные вещи.
— Тоже да.
— И сделать это быстро.
— Потому что?
Она взглянула на разложенные письма.
— Потому что кто-то уже знает: до конца Лиза не дошла. А значит, может начать искать там, где теперь живу я.
Он не успел ответить.
Из лавки донёсся короткий стук. Не в дверь с улицы — внутри, в жилой части, будто что-то небольшое ударилось о пол. Оба замерли одновременно.
Елизавета первой пошла к занавеси. Алексей — за ней, бесшумно, почти вплотную. В маленькой комнате за прилавком было полутемно: только огонь из печи и слабый отсвет лампы из лавки.
На полу у её кровати лежал небольшой предмет.
Овальная рамка.
Елизавета опустилась рядом быстрее, чем успела подумать. Это был портрет — миниатюра в старой позолоченной оправе. Мужчина лет пятидесяти, в форменном мундире прошлого десятилетия, с холодными глазами и тонким ртом. Не семейная безделица. Что-то в этом лице было слишком надменным и слишком живым, будто художник написал не память, а предупреждение.
Сзади к картону был приколот узкий листок.
Руки у неё неожиданно похолодели. Она сняла бумагу и развернула.
Там было написано всего два слова.
«Следующая ты».
На этот раз даже Алексей не заговорил сразу. Тишина в маленькой комнате стала такой густой, что Елизавета слышала собственное дыхание и слабое потрескивание дров.
Портрет лежал у неё на коленях.
Значит, кто-то уже вошёл в её комнату, пока они были в двух шагах и читали чужую прошлую жизнь. Кто-то принёс именно ту вещь, о которой они только что говорили. И кто-то знал достаточно, чтобы не просто угрожать, а отвечать им почти вживую.
Елизавета медленно подняла глаза на Алексея.
— Теперь, — сказала она очень тихо, — я действительно расследую не только убийство княгини.
И впервые за всё время ей стало по-настоящему ясно: в этом теле мёртвой была не только прошлая Лиза Воронцова. В этом теле теперь охотились и на неё.
Глава 10
Бал под трауром
Траурный приём в доме Оболенских начинался в шесть, но к полудню этот день уже пах не скорбью, а подготовленным представлением.
С самого утра по Гороховой ползли слухи, что в особняке будут принимать не только родню, но и «самых близких друзей дома», что княгиня при жизни сама терпеть не могла подобной пышности, что завещание вот-вот всплывёт, что племянник держится слишком спокойно, а аптекарша, которую то ли вызывали перед смертью, то ли уже считают виновной, будто бы тоже там появится. Люди рассказывали всё это с наслаждением, какое бывает у тех, кто слишком далёк от настоящей беды и потому охотно делает из неё вечерний разговор.
Елизавета слушала краем уха, не вмешиваясь. Она уже поняла одну вещь: слухи в этом городе не просто разносят страх, они готовят почву. Сначала тебя называют странной. Потом — неблагонадёжной. Потом — опасной. И в какой-то день всем уже кажется естественным, что именно ты стоишь в центре чужой смерти.
Поэтому на траурный приём она собиралась не как гостья и не как женщина, вынужденная терпеть светское унижение, а как человек, который идёт ставить ловушку в комнате, полной улыбающихся свидетелей.
План они с Алексеем составили утром — жёстко, без лишних слов и без той осторожной игры, которую оба ещё недавно могли позволить себе из упрямства. После портрета и записки в её комнате стало ясно: времени на красивую недосказанность больше нет.
— Нам нужен не тот, кто испугается, — сказала Елизавета, раскладывая на столе три небольших фарфоровых флакона одинаковой формы. — Нам нужен тот, кто узнает состав по одному только виду обращения с ним.
— То есть по жесту? — спросил Алексей.
— По знанию. Случайный человек увидит просто аптекарские сосуды. Человек, имеющий дело с этим составом, поймёт, что нельзя касаться его так, как касаются обычной микстуры. Или что нельзя подносить его к свету. Или что при падении нельзя давать ему пролиться на серебро. Любая слишком точная реакция будет уже уликой.
Он стоял у окна, глядя на