Потом занялась аптекой так, будто готовила не оборону, а обычную перестановку.
У дальней стены, под самой верхней полкой, висела узкая медная сушилка для ступок и ложек. Если зацепить за неё верёвку, натянутую через проход в подсобку, человек в темноте либо споткнётся, либо обрушит на себя половину металлической мелочи. Не смертельно. Но громко и дезориентирующе. Она закрепила верёвку низко, почти у пола, и присыпала её полоской тёмной золы, чтобы та не блестела в свете лампы.
На столе в лабораторной части поставила два одинаковых флакона. В одном — обычная вода. В другом — густая, липкая смесь на основе камеди и копоти, безвредная, но способная за секунду залепить глаза и испортить пальто так, что запах не выветрится и за день. Рядом положила тонкий нож для бумаги, который в прямой драке мало бы помог, но вполне годился, чтобы перерезать ещё одну натянутую нить.
Эту вторую нить она протянула от внутренней щеколды окна к крюку у потолка. Если окно станут открывать снаружи, скоба сорвёт на пол высокий стеллаж с пустыми стеклянными банками. Опять не смертоносно. Опять очень громко.
Сделав всё это, Елизавета вдруг поймала себя на странной мысли: в её прежней жизни никто не учил её ставить ловушки. Но вся аптечная работа — это и есть бесконечная тренировка предусмотрительности. Не оставляй на виду то, что могут спутать. Не стой там, где прольют. Не надейся на один замок, если есть важные бумаги. Не верь первым словам клиента, когда у него другой цвет губ, чем должен быть при названных симптомах. Всё это было одной и той же наукой — только теперь ставка стала иной.
Когда стемнело, клиентов почти не осталось. Последними зашли молодая мать за детским сбором и чиновник с бессонницей. Оба говорили тише, чем вчера, словно стены аптеки теперь тоже могли донести на них за неосторожную близость к хозяйке. Елизавета отпустила их без малейшего упрёка; люди чаще всего трусливы не от злобы, а от желания самим не попасть в дурную историю.
Параска ушла в девятом часу, то и дело оглядываясь у двери.
— Запирайтесь, барышня. И… ежели что… — она замялась, — вы ж не совсем одна, правда?
Елизавета посмотрела на неё и почти улыбнулась.
— Сегодня — именно что одна. Поэтому и есть надежда.
Когда шаги Параски затихли, дом сразу сделался другим. Большим, пустым, слишком слышащим. За окнами скрипел снег, где-то вдали проехали сани, в трубе гудел ветер. Аптека стояла в полумраке, и Елизавета нарочно не зажгла лишних ламп. Пусть тем, кто придёт, кажется, что хозяйка действительно легла рано, сил нет, свет погашен.
Она не легла.
Села в маленькой задней комнате, оставив дверь в торговый зал приоткрытой на ладонь, и ждала. На столе перед ней лежал не пистолет и не нож, а тяжёлая стеклянная ступка — вещь привычная, удобная для руки и достаточно серьёзная, если бить быстро и не колеблясь. Рядом — флакон с липкой смесью. За поясом — нож для бумаги.
Ждать оказалось труднее, чем действовать.
Время растянулось. Часы на стене отбивали четверти с невыносимым достоинством. Раз или два ей чудились шаги у двери, но это оказывались прохожие. Потом снова тишина. Потом ветер. Потом скрип.
И всё же примерно к полуночи она поняла: сегодня придут.
Не по звуку, а по внутренней перемене воздуха. Аптека словно напряглась вся разом. Где-то во дворе хрустнул наст. Потом ещё раз. Не осторожный шаг соседа, привыкшего к своему двору, а выверенное движение человека, который делает усилие, чтобы не шуметь.
Елизавета медленно поднялась.
Секунду спустя раздался тот самый мягкий металлический шорох, который она уже однажды запомнила: кто-то трогал оконную раму снаружи.
Она не шевельнулась.
Шорох повторился. Потом — тихий, почти нежный скрип дерева. Попробовали щеколду. Не поддалась. Тогда сильнее.
И сразу вслед за этим — звонкий обвал стекла.
Первая ловушка сработала не так, как она ожидала: вместо тихого открытия окно пошло внутрь резче, рывком, и натянутая нить сорвала целый ряд банок. Стекло посыпалось на пол с оглушительным грохотом. В тишине ночной аптеки это прозвучало как выстрел.
Вторжение не прекратилось.
Нападавший, должно быть, понял, что тишина потеряна, и полез быстрее. Тёмная фигура ввалилась в лабораторную часть, пригнув голову. В руках у человека что-то блеснуло. Не пистолет — нож. Широкий, не кухонный, скорее короткий охотничий.
Елизавета подождала ровно миг — до того мгновения, когда сапог нападавшего пересёк проход между полками.
Верёвка натянулась.
Человек смачно, тяжело споткнулся, рухнул коленом в пол и в ту же секунду снёс плечом медную сушилку. Ложки, ступки, крючья, мелкие банки обрушились сверху звенящим ливнем. Он выругался — зло, хрипло, не как испуганный вор, а как тот, кто привык доводить дело до конца.
Елизавета ударила первой.
Не в голову. В кисть, державшую нож. Стеклянная ступка попала по костяшкам так, что он вскрикнул и выронил оружие. Но тут же рванулся к ней другой рукой — быстро, страшно быстро. Они столкнулись почти вплотную. От него пахло морозом, сырым сукном и чем-то тяжёлым, маслянистым, будто он недавно был в конюшне или мастерской.
Он оказался сильнее, чем она надеялась.
Локоть врезался ей в плечо, воздух вышибло из груди. Елизавета отступила на шаг, перехватила флакон и швырнула прямо ему в лицо.
Стекло не разбилось — она и не рассчитывала. Но пробка вылетела, липкая тёмная масса расплескалась по щеке, глазам, воротнику. Нападавший взревел и вслепую махнул рукой, сметая со стола всё подряд.
Этого ей хватило.
Она схватила с полки тяжёлую аптечную линейку и ударила по виску — коротко, сбоку, не вкладываясь всем телом, а лишь добивая дезориентацию. Он пошатнулся, но не упал. Вместо этого с какой-то уже звериной яростью рванулся вперёд, угадывая её положение по дыханию.
Нож, который он уронил, валялся у её ног. Елизавета пнула его в сторону, к стене, и, пятясь, натолкнулась на край лабораторного стола. Нападавший слышал её. Ещё шаг — и он был бы рядом.
Тогда она сделала то, чего сама не ожидала.
Схватила медный спиртовой подогреватель, стоявший у весов, и швырнула не в человека — в пол между ними. Пламя, маленькое, но яркое, мгновенно лизнуло разлитый спирт. Нападавший инстинктивно дёрнулся в сторону, уходя от огня, и налетел плечом на открытый шкаф. Верхняя полка, плохо закреплённая после предыдущего ремонта,