— То есть человек, убивший Оболенскую, знал пропорцию, — сказала она.
— Или имел доступ к записи, где она уже была выверена, — ответил Корсаков.
Её взгляд сам собой опустился к собственной ладони, лежащей на столе. Кольцо Дмитрия там уже не было — она оставила его в аптеке, спрятанным среди простых деловых бумаг. Но сейчас ей показалось, будто тяжесть металла снова легла на пальцы.
— У меня была тетрадь, — сказала она тихо.
Доктор насторожился.
— Была?
— Частные записи. Шифр. Заказы княгини. Её украли, потом вернули, но несколько страниц вырвали.
Он долго смотрел на неё, не мигая.
— Если в тетради была формула, за ней и пришли.
— Я это понимаю.
— А если формулы там уже нет, значит, кто-то забрал не просто улику, а оружие.
Эта мысль была настолько ясной, что Елизавета почувствовала к нему мгновенную, почти опасную благодарность. Не за утешение. За точность.
— Вы поможете мне? — спросила она.
Корсаков не ответил сразу.
— Я помогу истине в пределах того, что могу защитить на бумаге и под присягой, — сказал он наконец. — Но влезать в игры княжеского дома без доказательства — значит подписать себе карьерную могилу.
— Честно.
— Вы, кажется, предпочитаете именно это.
— Последние дни очень приучают.
Он чуть заметно улыбнулся. Улыбка была не обаятельной, а усталой. Зато настоящей.
— Тогда ещё одна честность, — сказал он. — Если кто-то использовал этот состав, то повторить его по памяти мог бы лишь человек с отличной подготовкой. Большинству нужен письменный рецепт. Слишком тонкая работа. Слишком рискованная.
— Рецепт из тетради.
— Да.
За окном прошли санки, и полоса света на столе дрогнула. Елизавета сидела неподвижно, а внутри у неё всё собиралось в ледяную, ясную линию. Слухи, полиция, страх в доме, женщина под вуалью, исчезающие страницы — всё вдруг получило новый вес.
Убийца действовал не наугад.
И убивал не тем, что можно достать в любой лавке.
Нужен был рецепт.
Тот самый, который когда-то был записан в исчезнувшей тетради Лизы Воронцовой.
Глава 7
Ночь на Литейном
К вечеру город уже не просто шептался о ней — он начал её пробовать на зуб.
Елизавета почувствовала это ещё на обратном пути от Корсакова. Не по одному явному знаку, а по десятку мелких, почти жалких человеческих движений, из которых и складывается настоящий слух. Дворник у соседнего дома, увидев её, слишком быстро отвёл взгляд и тут же заговорил с бабой у крыльца. Извозчик на углу, прежде здоровавшийся с Лизой Воронцовой лёгким кивком, на этот раз только прищурился, будто сверял лицо с уже услышанной историей. У булочной двое мальчишек перестали спорить и обернулись следом, а одна пожилая дама, выходя из церкви, сказала другой слишком громко:
— Это та самая?
Ответа Елизавета не расслышала. И не нуждалась.
Та самая.
Аптека встретила её приглушённым светом зимнего дня, запахом сухих трав и кислой тревогой, которую невозможно было списать ни на сквозняк, ни на погоду. Параска, стоявшая у печи, лишь взглянула на хозяйку — и сразу поняла, что разговоров не будет. Такой взгляд бывает у людей, которые живут в бедности, но узнают опасность без пояснений.
— Опять приходили? — спросила Елизавета, снимая перчатки.
— Смотря кто вам нужен, — хмуро ответила Параска. — Если господа из дома — нет. Если язык людской — так он с утра тут жилец.
— Кто именно?
— Да все понемногу. Одна барыня заходила за валерианой и так на вас смотрела, будто вы ей мужа отравили. Потом полицейский спрашивал, дома ли вы. Потом мальчишка от Агафьи Петровны прибегал — говорить, чтоб вы вечером дверь на второй засов заперли. А ещё… — она осеклась.
— Что ещё?
— Человек один стоял у витрины. Долго. Не покупательский.
— Почему?
Параска передёрнула плечами.
— Потому что не на товар смотрел. На замки.
Это было уже не просто неприятно. Это было полезно. Полезно своей ясностью.
Елизавета прошла за прилавок и поставила на стол сумку, в которой лежали аккуратно перевязанные бумаги Корсакова — не прямое доказательство, но уже почти профессиональная кость в горле тех, кто хотел бы всё списать на слабое сердце. Она не собиралась хранить их открыто. И вообще, после разговора с судебным медиком впервые за всё время позволила себе думать не только как жертва чужой игры, но и как человек, которому предстоит пережить вполне осязаемое нападение.
Потому что теперь нападение было не предположением. Оно становилось делом времени.
Она оглядела аптеку иначе, чем прежде.
Высокая стойка. Тяжёлые шкафы. Узкий проход в заднюю комнату. Окно во двор, уже однажды разбитое. Потайная кладовая за стеллажом. Печь. Лампы. Банки. Весы. Ложки. Бумага. Здесь всё могло быть либо беспомощным декором, либо инструментом.
— Параска, — сказала она. — Сегодня уйдёшь раньше.
Женщина насторожилась.
— Зачем это?
— Затем, что мне надо работать одной.
— А я вам что — мешаю?
— Нет. Но если ночью опять полезут через окно, мне не нужно, чтобы ты попала под нож.
Параска побледнела так резко, что тёмный платок на голове показался почти чёрным.
— Опять? Господи… Барышня, так надо ж городового.
— Городовой не сидит в аптеке до рассвета. А тем, кто полезет, может быть важнее меня убить, чем тетрадь украсть.
Последние слова Елизавета произнесла намеренно спокойно. Паника заразительна, а ей нужна была не истерика служанки, а точное исполнение.
— Слушай внимательно, — сказала она. — Когда уйдёшь, расскажешь во дворе, что я чувствую себя дурно, рано легла и до утра никого не приму. Расскажешь так, будто это досадная правда, а не новость.
Параска моргнула.
— Это зачем же?
— Затем, что если за мной следят, им надо знать: сегодня ночью я одна, слаба и беззащитна.
Женщина уставилась на неё так, словно впервые поняла, что перед ней не просто барышня с характером и аптечными книгами, а человек, который решил отвечать на охоту собственной охотой.
— А если они и вправду придут?
— Тогда я встречу их не во сне.
Параска помолчала, потом тяжело кивнула.
— А мне куда?
— К Агафье Петровне. И скажи ей, чтобы после полуночи, если услышит шум во дворе, не высовывалась. Только разбудила дворника и послала за городовым.
— Не нравится мне это, — буркнула Параска.
— Мне тоже.
Оставшиеся часы до вечера Елизавета работала с почти болезненной точностью. Сначала разложила всё самое важное по новым местам. Бумаги Корсакова — в тайник за двойным дном ящика, а не в кладовую. Кольцо Оболенских — в жестяную коробку из-под дешёвых порошков, которую никто не сочтёт ценной. Фарфоровый ключ и пластинку с