Мария Игнатьевна презрительно усмехнулась:
— Вы говорите так, будто уже распоряжаетесь здесь.
— Нет, — спокойно ответила Елизавета. — Я говорю так, будто хочу дожить до завтрашнего утра.
Ответ вышел куда тише, чем предыдущие, и именно потому прозвучал сильнее. В комнате снова повисла тишина. Алексей протянул руку, и она без колебаний вложила в его ладонь записку княгини. Маленький фарфоровый ключ и латунную пластинку убрала в карман платья.
— Хорошо, — сказал князь. — Но с этой минуты вы не делаете ничего одна.
— Уже пробовала. Не понравилось.
На этот раз уголок его рта дрогнул. Почти незаметно. Но этого хватило, чтобы в комнате стало теснее.
Обратный путь из дома Оболенских казался длиннее, хотя ехали они всё той же дорогой. Елизавета сидела напротив Алексея и смотрела в окно, где по серому снегу тянулись следы саней, а редкие прохожие прижимали воротники к лицу. Внутри экипажа было тепло, и, вероятно, именно поэтому мысли не хотели рассыпаться. Они складывались слишком ясно.
Чёрная книга аптекаря. Тайные составы. Фарфоровые флаконы. Перепуганная сестра княгини. Поверенный, который знал больше, чем говорил. И князь Алексей, не скрывавший уже того, что вокруг наследства идёт борьба, но по-прежнему оставлявший в тени какие-то части собственной истории.
— Вы заметили страх Марии Игнатьевны, — сказал он вдруг.
Это прозвучало не как вопрос.
— Да.
— Страх перед чем?
— Перед словом «чёрная книга» — возможно. Перед найденным тайником — скорее всего. Перед тем, что княгиня успела оставить указание не про завещание, а про нечто большее, — почти наверняка.
— Вы говорите, как человек, привыкший раскладывать симптомы.
— А вы — как человек, который давно подозревает в своей семье не болезнь, а гниль.
Он чуть повернул голову. За окном проплывал канал, тёмный под снегом.
— Вы всегда так прямы?
— Только когда меня уже пытались утопить, запугать и обыскать.
— Справедливо.
Пауза получилась не неловкой, а рабочей. Однако именно в таких паузах начинало нарастать то, чему она пока не хотела давать имени. Они уже не просто обменивались сведениями. Они присматривались друг к другу, и это было опаснее любого открытого союза.
— Вам нужно открыть аптеку как можно быстрее, — сказал Алексей. — Иначе слухи похоронят вас раньше врагов.
— Знаю.
— Если лавка станет пустой, вы лишитесь не только денег. Вы лишитесь прикрытия.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Вы полагаете, я этого не понимаю?
— Полагаю, вы понимаете слишком многое сразу и потому рискуете недооценить простое.
Это задело её сильнее, чем следовало. Не потому, что он был неправ. Потому что был прав.
Аптека встретила их промёрзшим воздухом, запахом золы и тишиной. Параска, увидев князя во второй раз за день, окончательно перестала ворчать и сделалась почти невидимой — а это, как успела понять Елизавета, означало лишь одно: женщина слушает вдвое внимательнее.
— Сегодня откроемся раньше, — сказала Елизавета, едва сняв перчатки. — И витрину переставим.
Параска так и замерла с поленом в руках.
— Витрину?
— Да. Банки с простыми микстурами вперёд. Детские порошки — на среднюю полку. Горчичники и леденцы от кашля — ближе к окну. Те коробки убери. Они пыльные и выглядят бедно.
Параска моргнула.
— С утра мороз, барышня. Кто ж в такую рань пойдёт?
— Те, кто не дошёл вчера. И те, кто любит видеть, что в доме по-прежнему порядок.
Она сказала это резко, но без раздражения. Не Параске, а себе. Аптека должна была жить обычной жизнью — не в противовес расследованию, а ради него. Иначе всё остальное потеряет смысл.
Алексей стоял у двери и молча наблюдал, как она за несколько минут превращает испуганную паузу после скандала в последовательность дел. Это ощущалось почти физически. Не мешало, но и не позволяло расслабиться.
— Вы остаётесь? — спросила она, не оборачиваясь.
— На четверть часа.
— Чтобы сторожить?
— Чтобы посмотреть, как вы собираетесь спасать лавку без денег и с разбитым окном.
— Молча или с советами?
— Пока молча.
— Вот и прекрасно.
Она провела по прилавку чистой тряпкой, переставила две бутылки, вынула из ящика мешочек с мелочью, пересчитала остаток, отложила отдельно жалованье для Параски хотя бы за часть недель — не всё, но достаточно, чтобы та не ушла в самый неподходящий момент. Потом раскрыла створку витрины, впустив в зал сизый зимний свет.
Первой пришла кухарка из соседнего дома — та самая, что вчера брала порошки от головной боли.
— Ох, слава Богу, открыты, — сказала она, топая валенками о порог. — А то у нас младшенькая вся ночь кашляла.
Елизавета выслушала, задала два коротких вопроса, выбрала простой тёплый сбор и велела не перегревать комнату. Потом зашёл мальчишка за пластырем для разбитой руки. За ним — конторщик с вечно красным носом. Потом вдова, которая прежде ходила сюда к Павлу Степановичу и, по-видимому, долго не решалась возвращаться после его смерти.
Каждому Елизавета уделяла ровно столько времени, сколько было нужно, — ни больше, ни меньше. Не торопила, но и не растекалась словами. Слушала внимательно. Смотрела на руки, на губы, на глаза, на то, как люди стоят и как дышат. Это была её старая, земная, надёжная работа — та часть мира, которая не рушится даже в чужом столетии.
К полудню в лавке стало почти по-настоящему тесно. Не толпа, конечно. Но для аптеки, недавно терявшей клиентов, этого хватало, чтобы Параска уже не ворчала, а бегала за бумагой и углём, Яков Матвеевич, заглянувший «на минуту», одобрительно крякнул, а соседский дворник, остановившись у окна, дважды нарочно заглянул внутрь и потом ушёл, наверняка сообщить во двор, что Воронцова не разорилась и не сошла с ума.
Алексей ушёл молча, не прощаясь громко и не обещая ничего лишнего. Только задержался у прилавка на секунду дольше, чем требовала вежливость, и сказал так тихо, что Параска не расслышала:
— Не берите ничего из рук незнакомых посетителей без перчаток.
Она подняла глаза.
— Это приказ?
— Это привычка человека, у которого в семье слишком долго пили из красивой посуды.
Он вышел прежде, чем она успела ответить.
После его ухода аптеке стало свободнее и почему-то холоднее. Елизавета досадливо одёрнула себя и вернулась к делам. Она не имела права замечать такие вещи.
День тянулся неровно, но плодотворно. В перерывах между покупателями она успела разобраться в части накладных, записать имена тех, кому можно вежливо напомнить о долгах, и составить новый порядок на полках. Выяснилось, что Лиза прекрасно понимала дело, но в последние недели действительно работала как человек, которого разрывают не обстоятельства даже, а спешка. Несколько коробок оказались не подписаны. Две