— Вы знаете, что это? — спросила она.
— Нет, — сказал он слишком быстро.
— Лжёте, — спокойно отозвался князь.
Астахов сжал трость так, что костяшки побелели.
— Я знаю только старые слухи. Не более.
— Какие? — спросила Елизавета.
Он колебался. Внизу, за дверями спальни, глухо звучали голоса, шаги, звон посуды — дом продолжал играть поминальную церемонию, пока наверху вскрывалось нечто куда более опасное, чем новый testament.
— Среди старых аптекарских домов Петербурга, — сказал наконец поверенный, — иногда вели отдельные закрытые реестры. Не для официальных рецептов. Для тех случаев, когда болезнь, слабость, сердечные припадки или внезапные смерти имели… повторяющийся характер в одних и тех же семьях. Такие записи хранили не для суда, а для памяти. И для шантажа, если быть честным до конца.
— Шантажа? — переспросил Дмитрий.
— Да, сударь. Когда уважаемый дом слишком часто прибегает к услугам одного и того же человека в странных обстоятельствах, бумага становится оружием.
Елизавета почувствовала, как пазл щёлкает глубже. Значит, речь шла не о разовой попытке отравления и не о семейной ссоре. Если княгиня упомянула чёрную книгу аптекаря, значит, она успела увидеть нечто системное. Список. Последовательность. Возможно — годы чужих смертей, замаскированных под болезни.
— И вы молчали? — спросил Алексей.
— Потому что это были слухи, — жёстко ответил поверенный. — Старые, скверные слухи. Я не собирался ворошить их без нужды.
— Теперь нужда, как мне кажется, налицо.
Дмитрий сделал шаг назад, будто хотел отойти от самой идеи книги как можно дальше.
— Вы хотите сказать, что тётку убили как часть… чего? Какого-то реестра?
— Я хочу сказать, — тихо проговорила Елизавета, — что кто-то, возможно, годами пользовался одними и теми же руками, одними и теми же страхами и одними и теми же средствами. И что княгиня либо поняла это, либо слишком близко подошла к тому, чтобы понять.
Она ещё держала листок в руках, когда взгляд её скользнул к бархатному мешочку, лежавшему рядом. Небольшой, туго завязанный. Внутри что-то звякнуло, когда она подняла его.
— Осторожно, — сказал князь.
Она развязала шнурок. На ладонь выпал маленький фарфоровый ключик — не настоящий дверной, а миниатюрный, расписанный кобальтом, с тем самым знаком: круг и точка. И ещё — крошечная латунная пластинка с выбитой цифрой «4».
Сер. № 4.
Теперь даже воздух в комнате словно изменился.
— Это не случайно, — сказал Алексей.
— Нет, — ответила Елизавета. — Это ключ не к двери. Это ключ к системе.
— Или к шкафу, который открывается не железом, а знанием, — тихо сказал поверенный и тут же пожалел о собственной фразе.
Елизавета резко повернулась к нему:
— Вы всё-таки знаете больше.
— Я знаю достаточно, чтобы бояться, сударыня.
— А я уже внутри этого страха, — сказала она. — Так что говорите.
Но договорить он не успел.
За дверью спальни послышался шум. Не приличный стук, а именно шум — быстрые шаги, женский голос, спор с лакеем. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Мария Игнатьевна, бледная, задыхавшаяся от негодования.
— Алексей! Ты с ума сошёл? Весь дом уже шепчет, что ты рыщешь по вещам покойной с аптекаркой!
Она замолчала, заметив лист у Елизаветы в руке и вынутое ложное дно. В это мгновение на её лице проступило не только возмущение. Страх.
Очень короткий. Но настоящий.
И Елизавета увидела его слишком ясно, чтобы забыть.
Глава 5
Тайная клиентка
Страх на лице Марии Игнатьевны исчез так быстро, что для постороннего мог бы и вовсе не существовать. Она опустила ресницы, прижала к груди кружевной платок и уже в следующую секунду снова стала именно той, кем её привыкли видеть: старшей родственницей покойной, женщиной в трауре, которой дозволено возмущение, но не подозрение.
Только Елизавета успела заметить другое.
Не удивление. Не обиду. Не негодование оттого, что в комнате княгини роются без её ведома. Настоящий, короткий страх узнавания — тот, что возникает, когда человек видит вещь, о которой надеялся больше никогда не услышать.
— Что это у вас? — спросила Мария Игнатьевна слишком быстро.
Голос её дрогнул лишь на конце фразы, но этого было достаточно.
Елизавета держала записку княгини так, чтобы слова были прикрыты ладонью. Поверенный отвернулся к окну. Дмитрий застыл у дверей и, похоже, ещё не решил, что опаснее для него — содержание найденного или сам факт, что оно досталось не ему.
Алексей Оболенский шагнул вперёд, и в его движении не было ни напора, ни показной защиты. Просто он встал так, чтобы разговор теперь шёл через него.
— Бумаги тётки, — сказал он.
— Бумаги моей сестры, — отрезала Мария Игнатьевна. — И я имею право знать, что именно вы тут нашли в обществе… — она бросила взгляд на Елизавету, — … посторонних.
— Если бы ваша сестра считала Лизавету Павловну посторонней, она не звала бы её перед смертью, — ответил Алексей.
Мария Игнатьевна побледнела чуть сильнее.
— Нельзя же повторять это без конца! Умирающий человек хватается за первое имя, которое приходит в голову.
— Особенно если это имя аптекарши, к которой он обращался тайно? — спокойно спросила Елизавета.
Пауза вышла короткой, но тяжёлой. Поверенный резко поднял голову. Дмитрий перевёл взгляд с неё на Марию Игнатьевну, будто впервые допустил мысль, что в этой комнате не один он чего-то боится.
— Я не разговариваю о семейных делах с лавочницами, — холодно сказала Мария Игнатьевна.
— Тогда, вероятно, вам придётся разговаривать с полицией, — так же холодно отозвалась Елизавета. — Потому что смерть княгини, по всем признакам, не была естественной.
Это сработало лучше, чем она ожидала. Мария Игнатьевна не ахнула, не перекрестилась, не назвала её сумасшедшей. Она лишь на шаг отступила назад и слишком крепко стиснула платок.
Значит, мысль об убийстве для неё не была невозможной. Либо она уже об этом думала, либо давно жила в мире, где подобное следует держать в уме.
— Осторожнее со словами, сударыня, — негромко сказал поверенный Астахов.
— Осторожнее были все остальные, — ответила Елизавета. — Настолько осторожны, что княгиня прятала записки в мебели.
Алексей скользнул по ней быстрым взглядом. В этом взгляде промелькнуло одобрение, тут же погашенное привычной сдержанностью.
— На сегодня довольно, — сказал он. — Тётушкина комната будет закрыта вновь. Всё найденное остаётся у меня.
— Нет, — сказала Елизавета.
Три головы повернулись к ней одновременно.
— Что? — переспросил Дмитрий так, будто ослышался.
— Записка может остаться у вас, — сказала она, глядя только на князя. — Но фарфоровый ключ и пластинка с цифрой должны остаться у меня.
— На каком основании? — резко спросил поверенный.
— На том, что именно я понимаю, к чему они могут относиться. И на том, что дважды за последние сутки неизвестные уже влезали туда, где я храню