В глазах её появилось выражение, которого Ордин раньше не видел — смесь понимания и страха. Не привычного страха перед начальством или наказанием. Страх человека, осознавшего, что стоит на краю бездны.
Ордин заметил перемену и удовлетворённо кивнул. Софья Августова теперь ясно понимала, с чем имеет дело. Это понимание гарантировало её лояльность надёжнее, чем страх или корысть.
Секунду они сидели в тишине. За окном проехал автомобиль.
— Теперь ты знаешь достаточно, — произнёс Ордин. — Достаточно, чтобы понимать важность своей роли. И достаточно, чтобы осознавать последствия любого отклонения от плана.
— А кто устранил Алину? — спросил он, слегка подавшись вперёд.
Софья отклонилась назад, увеличивая дистанцию.
— Маленков, — ответила она сухо. — После визита Литариной он начал зачистку. Сначала мать Морозовой, подавшую заявление в прокуратуру, затем саму Алину. Информация через наши каналы в больнице. Туда приезжал человек из его охраны, представился сотрудником МВД.
Ордин слушал, не перебивая. Пальцы его неторопливо постукивали по подлокотнику — не от нетерпения, а в каком-то своём ритме.
— Действует топорно, — продолжила Софья. — Слишком явно. Оставляет следы. Терняев их уже обнаружил. В больнице нашли шприц с остатками спецпрепарата, который применяют только наши спецотделы.
Ордин медленно кивнул. По губам скользнула улыбка.
— Отлично, — произнёс он. — Георгий Максимилианович завершит своими руками оставшуюся работу. Сам себе роет яму. Поэтично.
— Поэтично? — переспросила Софья.
— В определённом смысле, — Ордин отмахнулся от темы. — Хотя Ольга Литарина нам понадобится. Её надо уберечь, если согласится сотрудничать.
— Она исчезла, — заметила Софья. — Мои люди проверяли коммуналку сегодня утром. Соседи сказали, что не ночевала дома. На работе тоже не появлялась.
— Я знаю, где она, — небрежно обронил Григорий. — Позаботился об этом вчера.
В комнате повисла тишина.
Инкуб поднялся и подошёл к окну. Отодвинул штору, впуская холодный свет уличного фонаря. Жёлтое свечение упало на его лицо снизу, превращая черты в нечто похожее на театральную маску.
— Знаешь, чем прекрасны люди? — спросил он, не оборачиваясь. — Они искренне верят, что контролируют происходящее. Что их маленькие планы, их интриги имеют значение. Они как дети, играющие в шахматы, не подозревая, что сами — фигуры на гораздо большей доске.
За окном проехала машина, осветив его силуэт фарами. Тень на стене выросла, исказилась. Потом машина скрылась, и всё вернулось к полутьме.
— Через неделю состоится январский пленум ЦК, — сказал Ордин, поворачиваясь. — Хрущёв начнёт открытое наступление на Маленкова. У него теперь всё необходимое — свидетельства Кривошеина, фотографии, записи. Материалы «Гетеры» превратятся в оружие.
— Откуда они у него? — Софья напряглась. — Кривошеин под арестом у Терняева. Документы изъяты. Как Хрущёв…
— У Никиты Сергеевича есть свои источники, — прервал Ордин. — Не все материалы хранились у Кривошеина. Были резервные копии. И люди, которые умели хранить секреты до нужного момента.
— Люди из вашего «Ордена»? — уточнила Софья.
— Разумеется, — кивнул Ордин, возвращаясь к креслу. — Мы не держим все яйца в одной корзине. У нас были люди в окружении и Маленкова, и Хрущёва. Кое-кто из них даже не подозревал, на кого в действительности работает.
Софья отпила коньяк — крошечный глоток.
— И на чьей мы стороне? — спросила она, намеренно выделив «мы». — Хрущёв? Маленков? Кто ваша ставка?
Ордин улыбнулся, и на этот раз улыбка достигла глаз.
— «Орден» всегда на своей стороне, — ответил он. — Политики приходят и уходят. Империи рушатся. Идеологии сменяют друг друга. Но мы остаёмся. Как и потребность людей в том, что мы им предлагаем.
— А что это?
— Иллюзия власти, — сказал Ордин просто. — Им кажется, что они владеют другими людьми, странами, миром. А на самом деле их использует нечто, существовавшее задолго до них и способное пережить их на столетия.
Он говорил без пафоса, даже с оттенком грусти, словно объяснял закон природы.
— Хрущёв станет новым вождём, — продолжил Ордин. — А потом уступит место другому. И ещё одному. Всё это, — он обвёл рукой пространство, — лишь декорации. Временные.
Он поднялся, показывая, что разговор окончен.
— Я приду через три дня, — сказал он, направляясь к двери. — К тому времени подготовь отчёт о передвижениях Терняева. Его контактах, находках, планах.
— Конечно, — ответила Августова, поднимаясь. — У меня есть люди в его окружении.
— Я знаю, — кивнул Ордин. — Ты неплохо научилась плести сети.
— Я была у хороших учителей, — ответила Софья.
— Неплохой ответ, — одобрил он и шагнул в прихожую. — До встречи.
Он надел пальто, застегнул пуговицы, поправил воротник. Открыл дверь и вышел. Не прозвучало ни звука шагов на лестнице, ни скрипа ступеней. Словно растворился в воздухе.
Софья опустилась в кресло, которое только что занимал Ордин. Ткань ещё хранила тепло его тела. Она смотрела на закрытую дверь, пытаясь осмыслить масштаб услышанного. Происходящее выходило за рамки политической борьбы, даже за рамки тайных операций. Это была игра существ, для которых человеческие жизни — мимолётные вспышки на линии вечности.
Отпив коньяка, женщина решительно поднялась. Времени на рефлексию не было. Она подошла к стене, где висела репродукция Левитана — «Вечерний звон». Сняла картину, открывая небольшой сейф, вмонтированный в стену. Набрала комбинацию — дату рождения матери, единственного человека, которого она по-настоящему любила.
Сейф открылся с тихим щелчком. Внутри лежала чёрная папка с надписью: «Гетера». Софья достала её и вернулась к столу.
Документы были разложены по разделам. Фотографии, стенограммы, личные дела, отчёты о встречах. Два года работы в нескольких десятках листов. Реестр человеческих слабостей, страстей, амбиций.
Софья перелистывала страницы медленно. Она знала каждую букву наизусть. Но сегодня, после разговора с Ордином, всё приобретало новый смысл. Игра вступала в решающую фазу. И она, Софья Августова, занимала в ней место не пешки, но и не ферзя. Скорее — коня: фигуры с необычной траекторией, способной перепрыгивать препятствия, но ограниченной в возможностях.
За окном послышался вой сирены. Софья не обратила внимания. Перед ней лежали документы, а в сознании формировался план — холодный, расчётливый.
Глава 21
В кабинете Терняева висела тишина — плотная, как бумага секретных досье. Тусклый свет настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака разложенные фотографии: молодые женские лица, одно за другим оборванные внезапной смертью. Их взгляды — живые, яркие — теперь смотрели в пустоту через глянцевую поверхность отпечатков, а руки Терняева методично соединяли их судьбы красной нитью, прослеживая путь от жизни к смерти, от случайности к закономерности.
Майор отступил на шаг, разминая затёкшую спину. Часы на стене показывали начало двенадцатого — поздний час, когда даже в здании на площади Дзержинского затихала дневная суета и