Ольга отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на своё отражение. Прошла к кровати и тяжело опустилась на неё, чувствуя, как пружины скрипят под весом тела. Усталость навалилась с новой силой, словно тяжёлое одеяло, накрывающее с головой.
За окном новый день вступал в свои права. День, в котором нужно было идти на репетицию, улыбаться коллегам, делать вид, что всё в порядке. День, в котором, возможно, раздастся телефонный звонок от Алины — с хорошими или страшными новостями. День, который мог принести новое приглашение на «литературный вечер» у Кривошеина.
Девушка закрыла глаза, пытаясь отогнать все эти мысли. Сейчас хотелось только одного — забыться хоть ненадолго. Забыть прошедшую ночь, забыть страх в глазах Алины, забыть холодные пальцы профессора Елдашкина, забыть запах дорогого коньяка и сигар.
Она легла, не раздеваясь, только скинув туфли, и натянула на себя одеяло. Тело ныло от усталости, но сон не шёл. Перед глазами стояли образы прошедшей ночи — белые простыни-туники, хрустальные бокалы с коньяком, испуганное лицо Елены Андреевны, когда мать Алины уводили сотрудники КГБ.
Ольга лежала в своей маленькой комнате в коммунальной квартире, и мир за дверью казался одновременно пугающим и спасительным в своей обыденности. Девушка слышала, как просыпается квартира — хлопают двери, шумит вода в трубах, гремит посуда на кухне. Жизнь продолжалась своим чередом, и Ольге предстояло найти в себе силы продолжать вместе с ней.
Глава 2
Шаги Алины гулко отдавались в пустом коридоре коммунальной квартиры, и одиночное эхо сразу встревожило её — обычно в это время мать уже была на кухне, разогревая остатки вчерашнего на завтрак. Девушка замедлила шаг, прислушиваясь, но вместо знакомых звуков — шелеста страниц, тихого бормотания радиоточки, стука чашки о блюдце — её встретила тишина, плотная и тяжёлая.
— Мама? — позвала Алина, и голос прозвучал неестественно звонко в пустой квартире.
Никто не ответил. Девушка сняла тяжёлые зимние ботинки, поставив их аккуратно на газету у порога — привычка, вбитая матерью с детства. Крашеные деревянные половицы в прихожей были вытерты до светлых проплешин возле порога, а на стене висело треснувшее зеркало в деревянной раме, потемневшее по углам от времени. Алина бросила мимолётный взгляд на своё отражение — бледное лицо с заострившимися от постоянных репетиций чертами, тёмные волосы, туго собранные в пучок. Она машинально поправила воротник форменного платья балетного училища и прошла дальше.
Комната — семнадцать квадратных метров, отвоёванных матерью ещё в сорок восьмом, благодаря должности в райкоме — встретила девушку полумраком и запахами старого дерева, дешёвой бумаги и едва уловимым ароматом маминых духов «Красная Москва», которыми та пользовалась только по большим праздникам и особым случаям.
Что-то было не так. На столе у окна стоял остывший чай с тонкой плёнкой на поверхности — мать никогда не оставляла недопитую чашку. Рядом лежала раскрытая «Правда», сложенная точно на середине статьи о новых достижениях советских колхозников. Карандаш Елены Морозовой, обгрызенный с одного конца (дурная привычка, за которую она всегда стыдилась), был зажат между страницами. Слева от газеты — стопка бумаг, аккуратно выровненная по краям.
Алина подошла к столу. Движения её были экономными и точными, как на сцене. Она прикоснулась к чашке — едва тёплая. Мать ушла не больше часа назад. Это было странно. Елена никогда не покидала дом в такое время, если только не было срочного вызова в райком.
Взгляд девушки упал на верхний лист бумаги. Почерк матери — резкий, с сильным нажимом, буквы выведены с почти военной точностью — сразу бросался в глаза. «В Прокуратуру РСФСР» — гласила шапка документа, выведенная особенно тщательно.
Сердце Алины дрогнуло. Она медленно опустилась на стул и притянула бумаги к себе. Руки предательски задрожали, когда девушка начала читать.
«Настоящим заявляю о преступных деяниях гражданина Кривошеина Константина Кирилловича, занимающего пост драматурга Комитета по делам искусств. Используя служебное положение, вышеназванный гражданин вовлек мою дочь, Морозову Алину Петровну, ученицу Московского хореографического училища, в разврат…»
Алина почувствовала, как холод разливается по всему телу, начиная с кончиков пальцев. Каждое слово матери било, вытаскивая на свет то, что она старалась похоронить в самых тёмных уголках памяти.
«…организовал притон для высших партийных работников под видом культурных вечеров на своей даче в Валентиновке, где молодые талантливые артистки подвергаются систематическому сексуальному насилию. Среди пострадавших — моя дочь и другая молодая актриса, Литарина Ольга Михайловна…»
Буквы поплыли перед глазами. Алина вцепилась в край стола — длинные пальцы, привыкшие к строгим позициям на репетициях, побелели от напряжения. Имя Ольги, которую она знала лишь по коротким встречам в доме Кривошеина, теперь соединяло их в каком-то страшном сестринстве.
«…требую немедленного расследования и привлечения к уголовной ответственности не только Кривошеина К.К., но и министра культуры Александрова Г.Ф., который, несомненно, покрывает эту преступную деятельность…»
Девушка резко оторвала взгляд от бумаги. Министр культуры! Мать, обычно столь осторожная в выражениях и преданная партии, бросила вызов человеку из самых высоких эшелонов власти. Это было самоубийством.
Черновик заканчивался датой — сегодняшнее число — и подписью, выведенной с особым нажимом, так что перо местами прорвало бумагу.
Холод внутри Алины сменился жаром. Руки, привыкшие к точности и контролю, теперь дрожали так сильно, что бумаги зашуршали. Девушка быстро сложила их и огляделась, ища, куда спрятать. Взгляд упал на фотоальбом — старый, с выцветшей коленкоровой обложкой, хранящий историю семьи с довоенных лет. Алина вытащила его из стопки книг на этажерке и спрятала бумаги между пожелтевшими страницами.
Движения, несмотря на страх, оставались выверенными — годы у станка научили тело работать независимо от эмоций. Девушка аккуратно вернула альбом на место, постаравшись поставить его точно так же, как он стоял раньше. Затем подошла к окну и раздвинула тяжёлые, выцветшие шторы — подарок соседки на новоселье ещё в сорок восьмом.
Окна комнаты выходили во двор, тесно зажатый между корпусами дома. Январское утро едва пробивалось сквозь стекло — белесое, почти прозрачное. Из узкого прямоугольника неба сочился холодный свет, превращая сугробы между сараями в голубоватые тени. Иней на ветвях тополей искрился, будто кто-то развесил тончайшие серебряные нити. В нескольких окнах напротив уже горел свет — соседи собирались на работу. Где сейчас мать? И главное — знали ли в КГБ о её намерениях? Алина закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Поверх страха всплыли