В голосе появились нотки, которых Алина не слышала раньше — что-то похожее на сдержанную, но искреннюю злость. Не на неё, а на тех, кто создал систему, превратившую юных девушек в разменную монету.
— Вы верите, что их действительно накажут? — тихо спросила Алина. — Таких, как Кривошеин? Как Александров?
Терняев помолчал, взвешивая слова.
— Думаю, некоторых — да. Тех, кого решат сделать показательным примером. Но не всех. Никогда не всех, — он говорил с горечью человека, слишком хорошо знающего механизмы власти. — Однако каждый случай, как ваш, — это камень, брошенный в стоячую воду. Рано или поздно круги разойдутся достаточно широко.
Алина кивнула. Эта суровая правда успокаивала больше, чем любые обещания защиты. Она сделала ещё один глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу.
Они сидели молча. За окном наступила полная темнота — зимний вечер окутал Москву, скрыв очертания зданий. В комнате было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали время да изредка поскрипывало перо Терняева.
Алина обхватила пальцами тёплый стакан. Этот простой жест человечности — предложенный чай — сделал ситуацию более сносной. Не решил проблем, не вернул мать, не стёр прошлого, но напомнил, что даже в этом холодном кабинете есть место для обычных человеческих проявлений.
Она смотрела, как свет лампы отражается в тёмной поверхности чая, и думала о том, что завтрашний день всё равно наступит, даже если сегодня её мир рухнул.
Глава 8
Синяки на шее Ольги приобрели глубокий фиолетовый оттенок с желтоватыми краями, болезненно яркие на бледной коже. Она рассматривала их в зеркале шкафа, покрытом мелкими щербинками, осторожно касаясь кончиками пальцев. За спиной отражалась комната — растрёпанная постель, следы ботинок на полу, засохшие чернильные пятна, которые не удалось оттереть. Стекольщик ушёл полчаса назад, оставив запах свежей замазки и тонкую стружку на подоконнике. Милиционер, молодой лейтенант с веснушчатым лицом и блокнотом, исписанным неразборчивым почерком, задавал вопросы, на которые у Ольги не было ответов.
— Вы говорите, что не видели лица нападавшего? — переспрашивал он, недоверчиво поглядывая на синяки. — И не можете предположить, кому понадобилось вас… — Он замялся, подбирая слово. — Беспокоить?
— Не видела, — отвечала она, отводя глаза. — И понятия не имею.
Теперь, когда все ушли, девушка обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, не от холода. На полу валялась скомканная газета, которой стекольщик вытирал инструменты. Заголовок «Великие стройки коммунизма» глядел на неё с насмешливой уверенностью в завтрашнем дне. На краю стола лежала сумка с театральными принадлежностями — помада, карандаши для грима, пуховка. Ольга посмотрела на них с внезапным отчуждением, будто эти предметы принадлежали какой-то другой женщине из другой жизни.
С той же отстранённостью она взглянула на старый альбом, выпавший из прикроватной тумбочки во время борьбы. Он раскрылся на странице с программкой выпускного спектакля. «Театр-студия имени Вахтангова. А. П. Чехов — Чайка», и чуть ниже: «Нина Заречная — Ольга Литарина». Она взяла программку в руки, и внезапно комната с разбитым окном, синяки на шее, страх — всё отступило, словно занавес опустился на сцену настоящего и поднялся над сценой прошлого.
Полтора года назад. Весна пятьдесят третьего. Умер Сталин, страна замерла в оцепенении между трауром и неизвестностью, но в коридорах театра-студии царила суета выпускных экзаменов. Ольга стояла перед зеркалом в гримёрной, завершая последние штрихи. Волосы, собранные в простую причёску девушки из провинции, белое платье с кружевным воротничком, бледное лицо без яркого грима — Нина Заречная в начале пьесы, ещё не знающая, что ждёт её впереди.
— Литарина, через пять минут! — заглянула в дверь ассистентка режиссёра, полная женщина в строгом костюме с брошью-камеей. — Профессор Елдашкин уже в зале, и, говорят, Кривошеин тоже пришёл.
Сердце замерло на мгновение. Константин Кириллович Кривошеин — имя, которое произносили с придыханием даже педагоги. Драматург, член редколлегии журнала «Театр», человек, который одним словом мог определить судьбу выпускника. По коридорам ходили шёпотом передаваемые истории о том, как один его звонок превращал вчерашнего студента в актёра Малого театра, а молчание оборачивалось ссылкой в провинцию, в какой-нибудь Тамбов или Вологду, где можно было похоронить любой талант.
— Ольга, дыши, — сказала Вера Степановна, преподавательница по сценической речи, поймав испуганный взгляд. — Просто играй так, как репетировали. Забудь, что они там.
Но забыть было невозможно. Она чувствовала, как подрагивают пальцы, когда в последний раз поправляла воротничок. В коридоре кто-то играл на расстроенном пианино мелодию из первого акта — печальную, предвещающую драму. Где-то в глубине здания стучали молотком, заканчивая декорации.
— Ты готова? — подошла артистка, игравшая Машу, уже в тёмном платье и со скучающим выражением лица своей героини. — Не трясись так. Это же Чехов, а не приговор.
Ольга кивнула, не в силах произнести ни слова. Спектакль «Чайка» был её личной кульминацией. Ей досталась роль Нины Заречной — та самая, о которой она мечтала с самого начала. Монолог о мировой душе, о людях, львах, орлах и куропатках она репетировала до хрипоты, до слёз, до полного изнеможения. И теперь от того, как весь курс сыграет этот спектакль, а особенно она — свою роль, зависела вся её будущая жизнь.
Звонок прозвенел трижды — предупреждение для зрителей. Гул в маленьком зале постепенно стих. Ольга встала за кулисами, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, как учил профессор Елдашкин: «Вдохните роль, выдохните себя».
Когда она вышла на сцену в первом акте, всё исчезло — и страх, и зал, и экзаменационная комиссия. Осталась только Нина, её надежды, её мечты, её трагедия. Костю исполнял Миша Ковров. В затемнениях между актами Ольга ощущала напряжение комиссии, слышала скрип кресел в зале, где решалась её судьба. Реквизиторы двигались бесшумно, меняя декорации. И когда настал момент монолога о мировой душе, слова, отточенные на бесконечных репетициях, вдруг зазвучали иначе — не заученно, а словно рождались впервые:
— Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы… — Голос звучал негромко, но каждое слово достигало дальних рядов. — Все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…
Она плохо помнила, как прошли следующие три акта. Только отдельные моменты: возвращение Нины в последнем действии, промокшее пальто, слёзы — настоящие, не актёрские. В ушах шумело, перед глазами плыли цветные пятна от софитов. Когда смолкли последние реплики и опустился занавес, Ольгу колотила дрожь, а на ладонях выступил холодный пот.
Тишина в зале длилась несколько мгновений, а потом