Несмотря на жёсткие правила больничной диеты, Велехов накинулся на еду, как голодный зверь. Уплетая за обе щеки блины, он полюбопытствовал:
— Как вы тут живете без телевизора? Как к вам новости доходят?
Вопрос рассмешил Софью. Она показала рукой в открытое окно — туда, где на ветке дерева, растущего в метре от дома, сидела птица. Это был сокол. Но Никита удивился его облику. Перья на крыльях птицы сверкали неестественно, словно были покрыты золотым напылением.
— Чем не почтальон? — улыбнулась женщина и тихо посвистела.
Сокол слетел с ветки на подоконник. Серьёзный, совсем не птичий взгляд окинул парня и повернулся к Софье.
— Нет, — улыбнулась она. — Не послание, Дитир, просто похвастаться тобой хотела.
Сокол наклонил голову, словно сделав поклон, и вылетел на улицу.
— Ого, — высказался Велехов. — Учёная птичка?
— Нет, просто умная, — засмеялась Софья.
В переднюю вошёл Рир.
— Всё, — отчитался он, — кадки полные.
— Садись, — пригласила его Софья. — Расскажи что-нибудь, а то с нами скучно.
Никита за это укорил:
— Софь, ну что ты. Нисколько.
Рир сделал себе чай, взял блин.
— А что рассказывать? — пожал он плечами, усевшись за стол. — Иван говорил, какой хороший мальчишка у Елены растёт. Мы как-то подарок тебе выбирали, на пятнадцатый день рождения, по-моему. Все магазины объездили, пока…
Рир внезапно замолк и вопросительно взглянул на Софью и Дарью. Последняя погрозила пальцем. Велехов не заметил ни этого взгляда, ни жеста, потому что от услышанных слов на душе стало тяжело. За столькими событиями одного дня он только сейчас задумался о том, что в этом доме о нём всегда знали.
Софья улыбнулась и вкрадчиво сказала:
— В этом доме тебя всегда ждали. С самого твоего рождения.
Никита удивлённо взглянул на женщину. Так явно показалось, что она прочла его мысли.
— Но были и есть причины, по которым это открылось тебе только сейчас, — твёрдо добавила Софья. — Не обижайся на Ивана: если бы право принять решение принадлежало ему, он никогда бы вас не оставил.
Велехов покачал головой:
— Даже в мыслях не было. Он об этом переживает?
— Очень, — подтвердила Софья.
— Это я виноват, спрашивал больно много, — вздохнул Никита. — Скажу ему, как вернётся, чтобы перестал. Просто…
В какой-то момент Велехову захотелось сказать, что жить осталось не так уж долго, а полтора дня, проведённые здесь, стоят не меньше половины всей отпущенной жизни. Никто ничего ему не должен. Просто жаль, что Иван не позволил этого чуть раньше.
Никита наконец справился с эмоциями, поблагодарил Софью за завтрак и отправился наверх. Женщины проводив его взглядами, переглянулись. На лицах обеих появились улыбки.
* * *
В комнате Велехов сел на кровать, стараясь не делать лишних движений. Боль опять скапливалась, опять разрасталась. С каждым ударом сердца тихо вспыхивала, словно потухший, но ещё горячий внутри уголёк, грозящий снова запылать, если кто-нибудь по неосторожности на него подует.
Никита вытащил из сумки упаковку таблеток, взял целую пригоршню в рот, но, едва почувствовав знакомый привкус горечи, выплюнул. Сил проглотить это не было.
С улицы внезапно раздались весёлые голоса парней. Похоже, все вернулись.
— Иван, куда веники?
— На лавку.
— Не поместятся!
— Утрамбуй!
Велехов вышел в коридор и увидел, что двери девичьих спален открыты. В комнатах никого не было, а снизу доносились звонкие голоса:
— Дайте блин!
— Софья, а где сметана?
Иван громко позвал с улицы:
— Русалочки! Баня готова!
И сразу после этого, судя по топоту, вся девичья половина убежала во двор, прихватив блины с собой. В передней Софья раздавала парням полотенца и, увидев Никиту на лестнице, весело позвала:
— Иди сюда, волчок!
— Софь… — Велехов решил отказаться, — я подожду.
— Чего? Снега летом? — женщина вручила ему полотенце, не принимая возражений, и отправила в дверь:
— Вперёд!
Обе бани во дворе дымили. Возле одной собралась горка из босоножек и висели девчоночьи сорочки. Во вторую как раз заваливалась толпа голых парней. Из открытой двери дышало мокрым теплом и поднимались струйки пара. Иван, уже без одежды, собирал в охапку веники, сложенные на лавке.
— Никит? — позвал Рир, вися одной ногой на пороге бани. — Пошли, сердце у тебя нормально бьётся, выдержишь.
— Прям кардиовизор, — иронично заметил Велехов. — Откуда знаешь, как у меня сердце бьётся?
— Слышу, — отмахнулся Рир.
Иван подтолкнул племянника к двери:
— Заходи, страдалец, всё хорошо будет.
Сопротивляться явно было бесполезно, так что Никита разделся, оставил одежду на лавке и, вдохнув горячий воздух, шагнул внутрь. Пока он сидел на нижней полке полога в парной, парни отхлестали по первому венику. Рилевский окатил себя холодной водой, смывая десяток другой листьев, прилипших к спине, и кивнул племяннику наверх:
— Забирайся.
— Да нельзя мне, — возразил Велехов.
— Ложись, говорю! — насмешливо приказал Иван.
Рир подтолкнул парня веником:
— Давай.
— А, чёрт с вами! — сдался наконец Никита и всё-таки улёгся на горячие доски.
Первые же шлепки берёзовых веток напомнили ему, как давно он не был в бане. Живое тепло приятно пошло сквозь тело, расслабляя мышцы.
— Нежнее, нежнее с болящим, — смеялись парни.
Через несколько минут Велехов, не заметив как, задремал. Голоса и смех ещё слышались, но туманная дымка уже уносила его далеко-далеко. И где-то в незнакомом месте, среди разрушенных строений, вновь возник белый волк, окидывая его хищным взглядом…
Иван опустил веник. По бане расходился аромат сон-травы, аккуратно вплетённой в ветки берёзы. Парни быстро распахнули двери до улицы, а то и самим можно было уснуть. Рир вопросительно взглянул на Рилевского, и тот кивнул:
— Позови Арнаву.
Во сне Никита прятался за разрушенными колоннами странного белого города от зверя, идущего за ним по пятам. Небо вспыхивало красным, словно древние боги в ярости поджигали облака. Рычание внезапно раздалось совсем рядом, и огромный волк бросился на парня, сваливая его на камни. Велехов выставил руки, защищаясь, но… белый зверь ткнулся носом в его ладони, игриво толкнул и отступил. А потом исчез в золотом луче света, озарившем город сквозь облака. Они расходились, светлея всё больше, пока бело-голубая дымка не заволокла пространство и странный гул не поглотил сознание.
Ледяная вода потекла в лёгкие, замораживая дыхание, и наполнила тело собой. Оно само