Юля почувствовала облегчение и радость одновременно.
— Значит, получилось неплохо, — тихо сказала она.
Матвей кивнул, приступая к пшенной каше с медом и ягодами.
— Ты удивила меня, вкусно накормила. Необычно, но вкусно.— сказал он, допивая молоко. — А где Тимошка?
Юля рассказала о присутствии Петровны, и Матвей расслабился, позволив себе расслабиться.
— Спасибо, Ульяна, — неожиданно серьёзно поблагодарил он. — Хороший обед получился.
Это была первая искренняя благодарность, которую она получила от мужа. И хотя слова были простыми, они значили многое.
Довольно улыбаясь, взяв опустевшую корзину в руки Юля возвращалась обратно.
Дни слились в одну сплошную, но удивительно уютную ленту. Зимняя рутина, поначалу казавшаяся Юле каторгой, превратилась в понятный и даже приятный ритуал. Каждое утро начиналось одинаково: с холода, пробирающего до костей, когда она, накинув тулуп прямо на ночную рубаху, бежала в коровник.
«Зорька, Зорька, милая...»— шептала она корове, и та уже привычно подставляла тёплый бок под ласковую руку. Дойка теперь занимала не больше десяти минут. Пальцы Ульяны вспомнили былую сноровку, и струйки молока звонко ударялись о дно ведра, задавая ритм новому дню.
Вернувшись в избу, она растапливала печь. Огонь весело гудел в трубе, прогоняя остатки ночной тьмы.
Матвей обычно завтракал тем, что оставалось с вечера и уходил в кузницу.
Юля ставила в печь чугунок с кашей на завтрак. Заводила на опаре жидкое тесто и пекла пышные румяные оладьи, которые Тимка улетал с особым удовольствием, макая их кусочки в сметану или мед.
Когда завтрак был готов она будила мальчика.
— Вставай, соня! — говорила она, щекоча ему пятки. — Кто кашу есть будет? А сказку слушать?
Тимоша тут же открывал ясные глазёнки и улыбался самой искренней и открытой улыбкой.
— Кашу! И сказку! Про волка!
Юля варила кашу — то пшенную с тыквой (тыквы она нашла в сарае пристройке, где хранилась свежая капуста и репа), то гречневую с сушёными грибами.
Каждый день она старалась придумать что-то новое из простых продуктов. Однажды она наткнулась в погребе на небольшой горшок с мочёной брусникой. Идея пришла мгновенно.
К обеду Матвей с удивлением ел щи, в которые Юля добавила горсть этой ягоды. Щи получились с приятной кислинкой и совершенно новым вкусом.
— Что это? — спросил он, нахмурившись и принюхиваясь.
— Щи с брусникой. Так моя... мама делала, — быстро соврала Юля, но вышло очень правдоподобно.
Матвей кивнул:
— Вкусно. Необычно.
Это была высшая похвала.
Днём, когда Матвей уходил в кузницу, а Тимка играл на печке с деревянными игрушками, Юля занималась домом. Она скоблила ножом полы до белизны, перетряхивала постели, пекла хлеб. Запах свежего хлеба стал таким же обязательным атрибутом их дома, как и запах дыма из трубы.
Погода менялась. Зима отступала. Снег стал тяжёлым, ноздреватым, а днём с крыши звонко капала капель. Небо уже не было таким свинцово-серым, в нём всё чаще проглядывала пронзительная голубизна.
— Скоро весна, Тимка, — говорила Юля мальчику, когда они сидели на завалинке и грелись на скупом солнышке.
— А что такое весна? — спрашивал он.
— Это когда снег растает, побегут ручейки, и мы с тобой будем пускать кораблики из коры.
Тимоша смеялся и хлопал в ладоши.
Вечером Матвей возвращался усталый, пропахший железом и потом. Он молча ел то, что приготовила Юля, и так же молча уходил мыться в баню. А потом они ложились спать.
Первые ночи Юля лежала бревном, боясь пошевелиться и напряжённо ожидая неизбежного. Но ничего не происходило. Матвей просто ложился на свою половину кровати и почти сразу начинал дышать ровно и глубоко.
Со временем мандраж прошёл. Его сменило недоумение, а затем — странное чувство обиды пополам с любопытством. Он её не хочет? Она ему не нравится? Или он всё ещё скорбит по первой жене?
Лёжа в темноте и слушая его мерное дыхание за спиной, Юля всё чаще ловила себя на мысли не о прошлом мире с его блогами и скандалами. В её голове роились другие мысли: «Завтра надо бы испечь пирог с капустой...», «Тимоша вырос из валенок, надо Матвею сказать...», «Интересно, а если попросить Матвея, он сможет ей сделать формы для запекания, чтоб хлеб не коврижкой в кирпичиком?»
И где-то на задворках этих хозяйственных дум всё громче звучал другой вопрос: «А я ему хоть немного нравлюсь? Как женщина?».
Она начала замечать мелочи. Как он иногда задерживал на ней взгляд чуть дольше обычного, когда она хлопотала у печи. Как его рука случайно касалась её руки, когда он брал миску со стола. Как он хмурился, когда она выходила во двор в ветреную погоду без платка.
Это были крошечные знаки внимания от человека, который не привык говорить о чувствах. Но для Юли эти мелочи стали важнее любых слов.
Однажды вечером она вышла к колодцу за водой. Небо было ясным, усыпанным звёздами. Воздух пах талой водой и мокрой землёй — запахом грядущей весны.
Матвей вышел следом.
— Простынешь, — глухо сказал он от двери.
Юля обернулась и улыбнулась ему в темноте.
— Весной пахнет.
Он помолчал, глядя на неё.
— И тобой... хлебом пахнет.
Юля замерла. Это было первое почти признание за все эти две недели. Она ничего не ответила, лишь опустила глаза и поспешила к колодцу, чувствуя, как горят щёки.
В эту ночь она уснула не сразу. Она лежала и думала о том, что её новая жизнь — странная, трудная и непонятная — вдруг стала ей по-настоящему дорога. И мужчина, спящий рядом с ней спиной к спине, уже не был чужим незнакомцем из сна. Он был её мужем. И ей отчаянно хотелось стать для него чем-то большим, чем просто умелая хозяйка.
Глава 6
Весна в этом году пришла рано и бурно. Снег сошёл в зимоборе (марте) за неделю, оставив после себя грязь, ручьи и пьянящий запах влажной земли. На пригорках уже пробивалась первая, робкая зелень. В избе стало светлее, и солнечные лучи, проникая сквозь маленькие окна, выхватывали из полумрака танцующие в воздухе пылинки.
Юля, или уже Ульяна, как она привыкла себя называть даже в мыслях, стояла у печи, колдуя над ужином. Тимоша сидел на