С эстетической точки зрения одна из важных особенностей современного югославского рассказа в лучших его образцах, часть которых представлена в данном сборнике, заключается во внимании к внутренней жизни человека. Посредством монологической формы, широкого использования потока сознания и других приемов современного письма писатель всеобъемлюще раскрывает внутренний мир человека, воспроизводит тончайшие оттенки человеческих чувств. Техника подобного целостного анализа личности, ситуаций и проблем, постоянно совершенствуясь, становится принципом мышления писателей всех поколений. Стремление писателей к всестороннему анализу, к ничем не стесненному воссозданию действительности, а не к поверхностной ее репродукции дает возможность раскрыть личность человека и его сознание в диалектическом развитии, особенно тогда, когда автор рисует персонаж, поставленный в исключительные условия. Все это сообщает рассказу специфические эстетические и философские черты, одна из которых — критическое отношение и к реальной действительности и к предшествующей интерпретации ее в художественных произведениях. В сущности, это новое видение мира, требование дальнейшего развития современного общества. Речь идет о новом понимании возможностей художественного образа, способного выразить глубоко и всеобъемлюще личность человека, его потребность в совершенствовании системы социальных, политических и эстетических отношений. Думаю, что в конце шестидесятых годов и в начале семидесятых именно это обстоятельство послужило основой для важного поворота в развитии рассказа, носившего характер своеобразной эмансипации, которая безусловно дала свои плоды; рассказ вступил в еще более сложную и актуальную жизненную стремнину. Противоречия и полемические столкновения лишь ускоряли этот процесс. А новое в мировоззрении, в общественных и литературных отношениях состояло в преодолении предшествующего социального, философского и художественного наследия. Поборники нынешней литературной ориентации разработали новые принципы художественного осмысления нашей действительности. И основной их принцип можно было бы сжато сформулировать таким образом: если мы хотим критически осмыслить деятельность тех, кто прокладывал новые пути, то с еще большей критичностью мы должны отнестись к себе. И в таком случае не покажется претенциозным вывод, что к наиболее значительным произведениям нашей послевоенной литературы надо отнести прежде всего те, в которых на первый план выдвинуты философские, исторические, гуманистические и антропологические проблемы человеческого бытия.
Миливое Маркович
Иво Андрич
ПРОКЛЯТЫЙ ДВОР
Зима. Снегу намело до самого порога, он изменил обычный облик вещей и придал всему один цвет и одну форму. В снегу утонуло и маленькое кладбище — лишь кое-где торчат из сугробов верхушки самых высоких крестов. На снежной пелене видна узкая тропинка, ее протоптали вчера на похоронах фра Петара. В конце стежка расширяется в неправильный круг, и снег там розовый от намокшей глины. Место это похоже на свежую рану среди однообразной белизны, которая тянется куда-то в бесконечность и незаметно исчезает, сливаясь с серой пустыней неба, по-прежнему затянутого снеговыми тучами.
Все это видно из окна кельи фра Петара. Белизна внешнего мира смешивается с дремотным полумраком комнаты, а тишина хорошо сочетается с тихим, размеренным тиканьем множества часов, которые все еще идут, тогда как другие, незаведенные, уже остановились. Тишину нарушает лишь приглушенное препирательство двух монахов, которые, сидя в соседней пустой келье, составляют опись вещей, оставшихся после фра Петара.
Старый монах Мийо Йосич бормочет что-то неразборчивое. Его ворчание — отголосок былой распри с покойным фра Петаром, «знаменитым часовщиком, оружейником и механиком», который со страстью собирал всякие инструменты, расходуя на то монастырские деньги, и ревниво охранял свои сокровища от посторонних. Потом старик громко попрекает молодого фра Растислава — тот уже несколько раз предлагал протопить печь и не мерзнуть в холодной комнате.
— Одно горе с этой молодежью! Все вы неженки, зябнете, ровно барышни. Теплую комнату тебе подавай! Мало мы в эту зиму топили и дров сожгли!
Тут старик, вероятно, спохватился, что тем самым он как бы укоряет и покойника, над которым еще земля не успела слежаться, и замолчал, но почти сразу же снова разворчался:
— Всегда я тебе говорил: не Растислав ты, а Мотайслав. Даже имя твое не обещает ничего хорошего. Пока монахов звали попросту — фра Марко, фра Мийо, фра Иво, — добрые были времена, а нынче берете себе имена из романов, что ли, всякие там фра Растиславы, фра Воиславы, фра Бранимиры. Вот и получается…
Молодой монах пропускает мимо ушей это брюзжание и укоры, — ведь он слышал их сотню раз и должен будет слушать еще бог знает сколько. Работа продолжается.
У людей, описывающих имущество усопшего, который два дня тому назад был здесь, живой, как они сейчас, особенный вид. Они — представители победоносной жизни, которая идет своим чередом, сообразуясь со своими нуждами. Однако это отнюдь не доблестные победители. Вся их заслуга в том, что они пережили покойника. И если взглянуть со стороны, то они чем-то напоминают грабителей, уверенных в своей безнаказанности и знающих, что владелец не может вернуться и застать их на месте преступления. Сравнение, может быть, не совсем точно, но что-то похожее происходит.
— Пиши дальше, — слышится грубый голос старого монаха, — пиши: «Одни клещи большие. Одни».
И так по порядку, инструмент за инструментом, и в конце каждой фразы записанный предмет глухо брякает о другие инструменты, набросанные кучей на небольшом дубовом верстаке покойного фра Петара.
Стоит посмотреть на монахов и послушать, как мысли невольно переходят от жизни к смерти — от тех, кто сейчас что-то пересчитывает и прибирает к рукам, — к тому, кто потерял все и кому больше ничего не надо, потому что не стало его самого.
А три дня тому назад на широком ложе, где нынче нет ни тюфяка, ни простыни и остались одни голые доски, лежал или сидел фра Петар и без устали говорил. И теперь, глядя на засыпанную снегом могилу, юноша вспоминает его рассказы и уже третий или четвертый раз порывается завести разговор о том, как прекрасно покойный умел рассказывать. Но об этом нельзя говорить.
В последние недели фра Петар много и часто вспоминал о своей жизни в Стамбуле. Это было очень давно. По каким-то своим трудным и запутанным делам монахи послали в Стамбул фра Тадию Остоича, экс-иеромонаха и экс-настоятеля («Весь он состоял из разных «эксов»), человека медлительного и