Он не договорил. Вика перестала улыбаться первой. И вот это было хуже её сарказма. Она посмотрела на него уже иначе. Не мягко. Нет. Но внимательнее.
— Ты решил, что если я засмеюсь, то перестану злиться?
— Нет.
— Сеичи.
Он отвёл взгляд.
— Возможно.
Вика закрыла глаза и тихо выдохнула.
— Ты невозможен.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Ты думаешь, что невозможен красиво. Трагично. Благородно. А на самом деле ты стоишь посреди гостиной, держишь красные трусы и пытаешься обойти разговор, который нам всё равно придётся провести.
Сеичи посмотрел на неё.
— Я не хотел обходить.
— Хотел.
— Я хотел, чтобы тебе стало легче.
— Мне станет легче, когда ты перестанешь решать за меня.
Тишина упала между ними тяжело. Сеичи медленно опустил красную тряпочку на диван. Очень аккуратно. Почти торжественно.
— Я боялся, — сказал он.
Вика не ответила.
— Не твоей злости или того, что ты увидишь хвост. Возможно назовёшь меня чудовищем.
— Я бы не назвала.
— Я знаю.
— Тогда чего?
Он поднял на неё глаза.
— Что ты вспомнишь тот день. Всё. Смерть. Боль. То, как я не успел. Как позволил тебе умереть у меня на руках.
Вика побледнела, но не отвела взгляда.
— Ты не позволил.
— Я не спас.
— Это не одно и то же.
— Для меня — одно.
Она хотела что-то сказать, но он продолжил. Теперь уже не мог остановиться.
— Я жил рядом с тобой четыре года. Просыпался и каждый раз проверял, дышишь ли ты. Слушал твоё сердце. Твою душу. Следил за каждым изменением. Я знал, что ты злилась бы, если бы узнала. Но каждый день, когда ты была жива, казался мне доказательством, что я поступил правильно.
Вика смотрела на него очень долго. Потом тихо спросила:
— А теперь?
Сеичи сжал пальцы. Настоящее было колючим. Не красная ткань, или нелепый план, даже не попытка рассмешить. То, ради чего он всё это начал.
— Теперь я знаю, что был неправ, — сказал он. — Потому что тебя всё равно забрали. И я снова не удержал.
Вика вздрогнула. Он шагнул ближе, но остановился, не дойдя до неё. Не коснулся. Заставил себя не касаться.
— Я хочу связать нас иначе.
Она сразу напряглась.
— Что значит “иначе”?
— Глубже, чем брачная вязь этого мира или того. Так, чтобы я всегда мог найти тебя. Даже если тебя вырвут из пространства. Даже если душу потянут туда, куда я не смогу пройти сразу.
— Сеичи…
— Я не сделаю этого без твоего согласия. — слова дались тяжело, почти больно, потому что часть его всё ещё считала: согласие — роскошь, когда речь идёт о её жизни.
Но он видел её лицо. И понимал: если сейчас снова решит за неё, то, возможно, спасёт тело, но потеряет Вику. А это было хуже смерти.
— Я хочу, — повторил он тише, — Чтобы ты позволила мне, когда будешь готова. Когда поймёшь, что это значит. Я объясню всё. До последнего слова. Без красивых недомолвок. Без “я хотел как лучше”.
Вика смотрела на него так, будто впервые за этот вечер действительно слушала не его вину, не его страх, а его выбор.
— А трусы? — спросила она вдруг.
Сеичи моргнул.
— Что?
— Трусы, Сеичи. Где они в этом великом плане честности и духовной связи?
Он очень медленно посмотрел на диван. Потом на неё.
— Они должны были помочь начать разговор.
Вика не выдержала. Сначала это был короткий смешок. Нервный, усталый, почти злой. Потом второй. Потом она закрыла лицо ладонью и всё-таки рассмеялась.
Сеичи застыл, будто это был самый хрупкий звук в мире.
— Боже, — простонала она сквозь смех. — Ты правда думал: “Я разрушил доверие, скрыл хвост, не рассказал, что целитель, хочу связать её душу глубже, чем законы миров… Надо надеть красные трусы”?
— Не обязательно надеть, — осторожно сказал он.
Вика опустила ладонь и посмотрела на него.
— А что?
Сеичи выдержал слишком долгую паузу. Вика медленно прищурилась.
— Сеичи.
Он молчал.
— Ты хотел станцевать мне стриптиз? — с подозрением протянула она.
Сеичи посмотрел в сторону. Вика открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.
— Нет.
Он молчал.
— Нет, ты серьёзно?!
— Ты любишь, когда я двигаюсь. — все же вытянул из себя объяснение.
— Я люблю, когда ты не врёшь!
— Это тоже было частью плана.
— Стриптиз как доказательство честности?!
— Скорее как жест примирения.
Вика снова рассмеялась, на этот раз громче. И от этого смеха у Сеичи что-то мучительно разжалось в груди.
Она смеялась. Злилась, но смеялась. Злая. Его. Нет. Не его. С собой он тоже должен быть честен. Своя. Она была своя.
— Я не верю, — сказала Вика, вытирая глаза. — Глава древнего рода. Белый змайс. Целитель. Существо, которое пугает эльфов до икоты. Стоит в моей гостиной и выбирает парадные труселя.
— Я не знал, какие тебе понравятся.
— Сеичи!
— Что?
— Ты сейчас сделал только хуже и лучше одновременно.
— Это возможно?
— С тобой, как выяснилось, возможно всё.
Он осторожно сделал ещё один шаг.
— Ты всё ещё злишься?
Вика посмотрела на него. Смех постепенно ушёл. Осталась усталость. Боль. И что-то тёплое, упрямое, не желающее умирать даже после всех его ошибок.
— Да.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Ничего хорошего.
— Хорошо, что ты говоришь.
Она обняла себя руками.
— Я не обещаю, что быстро прощу.
— Я подожду.
— И не надо больше никаких тайных планов.
Сеичи замер всего на долю секунды.
— Сеичи.
Он закрыл глаза.
— Я хотел защитить тебя.
— Вот прямо сейчас ты снова почти начал.
Он открыл глаза.
— Да.
— Видишь? Уже прогресс. Сознался до преступления.
Сеичи тихо выдохнул.
— Я буду говорить. До того, как сделаю.
— Именно.
— Даже если буду считать, что времени нет.
— Особенно если будешь считать, что времени нет.
Он кивнул. Вика перевела взгляд на диван.
— А это всё убери.
Сеичи тоже посмотрел на диван.
— Всё?
— Всё.
Он принял это как приговор.
— Хорошо.
Она выдержала паузу.
— Кроме красных.
Сеичи медленно повернул к ней голову. Вика подняла подбородок.
— Что? Я всё ещё злюсь. Но