— Видел. В лесу, между старыми дачами. Прозрачный силуэт, высокий, тощий. Стоял у дерева и звал кого-то. Тоненьким таким голосом: «Иди ко мне, не бойся». А вокруг — холод. Даже в тулупе.
Глеб закрыл глаза. Знакомая тактика. Сначала — заманивание. Потом — исчезновение.
— Ждите, — сказал он. — Через час будем.
В машине рассказал остальным. Дима побледнел, Константин нахмурился, профессор заёрзал на заднем сиденье.
— Если это те, с другой стороны, — сказал Градов, — то они расширяют зону влияния. Эрмитаж, Меншиковский, парк Интернационалистов, теперь Лисий Нос. Канал ветвится.
— Или они питаются, — ответил Константин. — Жизненной силой. Старики и дети — самые уязвимые. Старики близки к смерти, дети — к рождению. Границы между мирами для них тоньше.
Кэ, свернувшийся на коленях у профессора, поднял голову-маску.
— Это не наши, — сказал он. — Другие. Те, кто хочет войны. Они уже научились частично выходить без полного открытия канала. Им нужны тела. Пустые, податливые.
— То есть они вселяются? — спросил Дима.
— Не вселяются. Забирают целиком. Растворяют границу между человеком и Бездной. Старики и дети легче поддаются.
— Живых не отдадим, — жёстко сказал Глеб.
«Москвич» летел по Приморскому шоссе, обгоняя редкие машины. Справа темнел залив, слева — лес, неуютный, чёрный.
Лисий Нос встретил их тишиной. Посёлок спал — редкие огни в окнах, ни души на улицах. Участковый Лодейкин ждал на въезде, курил, трясясь от холода и нервов.
— Вон туда, — махнул он рукой на запад. — За старыми дачами, где сосны. Там чаще всего видят.
— Вы с нами? — спросил Глеб.
— Боюсь, капитан. Дрожь берёт. Я лучше здесь посторожу, чтобы никто не лез.
— Оставайтесь.
Они двинулись в лес. Глеб впереди с фонарём, за ним — Константин с магнитофоном и блокнотом, профессор с переносным частотомером, Дима с малым излучателем — уменьшенной копией генератора, который можно было носить в руке. Кэ профессор оставил в машине — слишком уязвим.
Снег хрустел под ногами. Луна сквозь облака почти не пробивалась, но фонари выхватывали из темноты стволы, валуны, обломки старых заборов. Дачи стояли заброшенные, с заколоченными окнами — ещё с тех времён, когда финны жили здесь до войны.
— Чувствуете? — прошептал Константин.
— Холод, — ответил Дима. — Слишком холодно для ноября.
— Не это. Воздух… он другой. Плотный. Как перед грозой.
Частотомер щёлкнул.
— Есть фон, — сказал профессор. — 124,7. И вторая частота — 126,1. Новая.
— Те самые? — спросил Глеб.
— Похоже.
Они вышли на поляну. В центре стояла старая сосна — огромная, в три обхвата, с обломанной молнией вершиной. А вокруг сосны — кружили тени. Несколько — пять, шесть — низких, юрких, похожих на детей. И три — высоких, тощих, с длинными руками.
— Осторожно, — услышали они голос Кэ — профессор не выключил рацию, и Кэ говорил через неё, преодолевая расстояние. — Это загонщики. Они заманивают жертв в круг. Потом круг смыкается — и человек исчезает.
— Как их остановить? — спросил Глеб.
— Сломать круг. Ярким светом или резким звуком. Но главное — не дать им коснуться.
— Дима, давай излучатель на полную.
Дима включил малый генератор. Из рупора ударил луч — не такой мощный, как у большого, но яркий, режущий. Тени заверещали — тоненько, по-звериному, — и рассыпались. Круг разорвался.
Но высокие тени не исчезли. Они шагнули к людям — медленно, неотвратимо.
Глеб выстрелил — в воздух, для острастки. Не помогло. Тогда он выхватил фонарь и направил луч прямо в лицо ближайшей тени.
Та замерла. Внутри её, как в коктейле, заклубилось нечто — лица, искажённые болью, руки, тянущиеся к чему-то, рты, раскрытые в беззвучном крике.
— Они тоже страдают, — сказал Кэ через рацию. — Но не могут остановиться. Их ведёт один — самый сильный, самый старый. Он среди них. Найдите его — и круг сломается навсегда.
Константин посмотрел на тени, прищурился.
— Вон тот, — сказал он, показывая на третью тень. — Она не двигается, как другие. Она управляет.
Глеб снова выстрелил — теперь в землю перед той тенью. Она дёрнулась, но не отступила. Тогда Дима направил излучатель прямо на неё, добавив к свету звук — модулированный сигнал с частотой 125,3, голос Кэ.
— Отпусти их, — сказал Кэ через динамик. — Они не твои.
Тень заколебалась. Её очертания расплылись, изнутри вырвался вопль — низкий, многоголосый, полный боли и ярости. А потом тени исчезли. Все. Разом.
Поляна опустела.
Глеб опустил пистолет, выдохнул.
— Где пропавшие? — спросил он у Кэ.
— Они в Бездне. Но живы. Если закрыть канал до конца — они вернутся.
— А если нет?
— Тогда останутся там навсегда. Как мы.
Они вернулись к машине под утро. Лодейкин спал в кабине — вырубился от переутомления. Глеб разбудил его, коротко сказал:
— Поиски прекратить. Через несколько дней люди вернутся. Сами.
— Откуда вы знаете? — спросил участковый, протирая глаза.
— Знаем. Не задавайте вопросов.
Дорога назад была молчаливой. Только Кэ иногда вздыхал на заднем сиденье.
— У нас меньше недели, — сказал профессор, когда они въехали в город.
— И мы до сих пор не знаем имени, — добавил Дима.
— Завтра, — сказал Константин. — Завтра архив. Я нашёл одну нить. Дело 1941 года, список сотрудников Эрмитажа, эвакуированных не полностью. Там есть одна женщина — машинистка. Пропала в первую блокадную зиму. Имя начинается на «М».
— Мария? — спросил Глеб.
— Марфа. Марфа Тихонова. Двадцать лет.
— Проверим, — кивнул Глеб.
Он вёл машину по пустынному ночному Ленинграду, и чутьё подсказывало — конец близок. Либо они успеют, либо город захлестнёт такая тьма, с которой не справятся ни милиция, ни партия, ни армия.
Только четверо чудаков в старом «Москвиче» и одно существо из Бездны.
Конец шестнадцатой главы
Глава восемнадцатая. Машина-база
Заброшенная школа №47, Ржевка
Утро после Лисьего Носа
Глеб проснулся от того, что кто-то возился под капотом «Москвича». Выглянул в окно — Дима и профессор склонились над двигателем, перебрасываясь короткими фразами. Константин стоял рядом с блокнотом, что-то записывал.
— Вы чего не спите? — спросил Глеб, выходя во двор в одной