— Она говорит, — перевёл Константин, прижимая наушники плотнее. — Это не слова. Это образы. Она… она хочет, чтобы мы ушли. Нет — чтобы мы отпустили её. Откуда? Не пойму.
— Спросите про канал, — предложил профессор по рации.
Константин закрыл глаза, сосредоточился. Женщина склонила голову набок, будто слушала внутренний голос.
— Канал… открыт давно. Не нами. Другими. Те, кто был до нас. Они хотели власти — и открыли дверь. А за дверью — не власть, а тьма. И мы, застрявшие, — её жертвы.
— «Другими» — это кто? — спросил Глеб.
Константин поморщился, будто пытался разобрать далёкий шёпот.
— Масоны? Дворцовые маги? Я не разбираю. Но они связаны с… часами. С механизмом.
— «Павлин», — одновременно сказали Дима и профессор.
— И с богиней, — добавил Константин. — Сехмет. Она не маяк. Она ключ.
Женщина дёрнулась, будто её ударили. Её лицо исказилось — не от боли, от страха. Она замотала головой, замахала руками, отгоняя что-то невидимое.
— Она боится, что они услышали, — быстро сказал Константин. — Те, по ту сторону. Она не хотела столько рассказывать, но не сдержалась. Её прорвало.
— Включайте генератор, — скомандовал Глеб. — На минимальной, в режиме стабилизации. Не дайте ей исчезнуть, но и не провоцируйте.
Профессор крутанул ручку. Генератор загудел ровно, без надрыва. Женщина обернулась на звук, но не испугалась — замерла, словно прислушиваясь.
— Частота схвачена, — доложил Градов. — Держится 124,4. Стабильно.
— Дима, измеряй иней, — Глеб спрыгнул с дерева, подошёл поближе, держа руку на кобуре.
Дима подкрался к траве под фигурой. На земле лежал тонкий слой инея — белого, с голубоватым отливом. Он собрал несколько кристаллов в стеклянную банку, закрутил крышку. Кристаллы не таяли.
— Второй образец, — сказал он в рацию.
Константин снял наушники, достал фотоаппарат. Женщина посмотрела в объектив — не отворачиваясь, без страха. Щёлкнул затвор. Потом ещё раз, ещё.
— Три кадра, — сообщил он. — Если проявится хоть что-то, будет первый чёткий снимок аномалии в СССР.
Женщина сделала шаг в их сторону — не угрожающе, а скорее как ребёнок, который тянется к теплу. Глеб инстинктивно отступил, но профессор повысил частоту. Воздух между ними и фигурой зарябил.
— Она пытается коснуться, — сказал Константин взволнованно. — Она никогда не могла ни до кого дотронуться. А сейчас — может.
— Сейчас — потому что мы усилили проявление? — спросил Дима.
— Или потому что канал открывается шире, — жёстко ответил профессор. — И ей легче переходить границу.
Женщина вытянула руку. Её пальцы — полупрозрачные, мерцающие — приблизились к плечу Димы. Парень замер, не дыша. Холод повеял от руки такой, что у Глеба заныла раненая нога.
— Дима, отойди, — севшим голосом сказал он.
— Нет, — ответил парень. — Пусть. Я хочу понять.
Пальцы коснулись его плеча. Дима вздрогнул, но не от боли. По его лицу разлилось удивление, потом — что-то похожее на печаль.
— Я вижу, — прошептал он. — Её жизнь. Она стояла у окна, смотрела на Неву. Ждала кого-то. Потом война, голод, холод. Она завернулась в белую простыню — это было всё, что осталось. И упала. И не поняла, что умерла. И до сих пор ждёт.
Женщина убрала руку. На плече Димы остался белый след — иней, застывший на ткани куртки. Она смотрела на него с чем-то, похожим на благодарность.
— Спроси, как её зовут, — сказал Глеб Константину.
Константин задал вопрос — без слов, направляя мысль.
Женщина покачала головой. И впервые за весь вечер Глеб услышал её голос — тонкий, как струна, идущий не извне, а прямо в мозг:
«Забыла. Всё забыла. Только жду».
— Она не помнит своего имени, — перевёл Константин. — Только ожидание.
Дима заплакал. Беззвучно, не стыдясь, слёзы катились по щекам. Глеб сделал вид, что не заметил.
— Профессор, — сказал Глеб в рацию. — Можем мы ей помочь? Закрыть канал так, чтобы она перестала страдать?
— Если закрыть канал, она рассеется, — ответил Градов хрипло. — Навсегда. Это ли не помощь?
— Но она не хочет рассеиваться! — воскликнул Дима. — Она хочет… она хочет, чтобы её вспомнили. Назвали по имени. Тогда она сможет уйти сама.
Константин кивнул:
— Похоже на правду. Привидения, застрявшие в цикле, часто освобождаются, когда кто-то признаёт их личность, их боль, их историю.
— У нас нет её имени, — сказал Глеб.
— Но мы можем его узнать, — профессор поднял голову, взгляд стал жёстким. — Через архивы. Через свидетельства блокадников. У нас есть двое суток до полнолуния. За это время надо не только закрыть канал, но и дать ей покой. Иначе она так и останется между мирами — или уйдёт на ту сторону вместе с теми, кто там ждёт.
Женщина сделала шаг назад. Её фигура начала бледнеть. Она посмотрела на каждого из них по очереди — не мигая, серьёзно. И когда её лицо стало совсем прозрачным, Глеб вдруг отчётливо понял: она сказала «спасибо». Без слов. Без жестов. Просто — мысль, тёплая и грустная, как осенний дождь.
Она исчезла.
Парк снова стал обычным парком: мокрые скамейки, голые деревья, редкие фонари. Только иней на плече Димы медленно таял, превращаясь в обычную воду.
— Записали всё? — спросил Глеб, убирая рацию.
— Частоты, образцы, три фотографии, — перечислил Дима, вытирая слёзы. — И ещё — мы знаем её историю. Этого достаточно, чтобы начать поиски.
— С завтрашнего утра — в архивы, — заключил Константин, пряча фотоаппарат. — Я подключу свои источники в блокадной комиссии. У меня есть знакомые, которые помнят имена.
— А сегодня — спать, — Глеб повернулся к выходу из парка. — Мы сделали всё, что могли. Теперь нужна информация. И генератор помощнее.
Профессор отключил питание, свернул кабели. Дима погрузил банку с кристаллами. Четверо мужчин, молча, пошли к машине.
На дубе, где ещё минуту назад висела женщина в белом, оставался только мокрый след — будто кто-то провёл рукой по коре, прощаясь.
Конец десятой главы
Глава одиннадцатая. Просто отдых
Заброшенная школа №47, Ржевка
Около полудня
Они проснулись позже обычного. Сказалась бессонная ночь, холодный парк, напряжение, которое отпустило только под утро. Глеб проснулся первым — привычка. Разбудил