Она исчезла.
Только иней на траве и примятая ветка дуба напоминали, что она была здесь.
— Выключили? — глухо спросил Глеб.
— Не я, — ответил Градов. — Она сама ушла. Почувствовала, что мы не враги.
— Или поняла, что её убежище раскрыто, — добавил Константин, пряча фотоаппарат. — У нас есть плёнка. У вас — частотные данные. Можем сравнить.
Над парком снова повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков — поздних, замерзающих. Глеб убрал руку с кобуры.
— Она сказала нечто ещё, — вдруг произнёс Добросмыслов. — Перед тем, как исчезнуть. Не осознанно, но я уловил мыслеобраз. Спасите. Ещё есть время до полнолуния.
— До полнолуния? — переспросил Дима. — Когда оно?
— Через три дня, — ответил профессор, глядя на небо. — Луна растёт.
Глеб потёр шрам на виске.
— Значит, у нас осталось три дня. До чего? До того, как канал откроется окончательно? Или до того, как эта… женщина… станет чем-то другим?
— Или тем, кто за ней стоит, — сказал Константин.
Они собрали аппаратуру и молча пошли к машине. Никто не оглядывался — каждому казалось, что белая фигура всё ещё стоит под дубом и смотрит вслед.
В «Москвиче» Глеб завёл двигатель, включил печку на полную. Профессор растирал замёрзшие руки, Дима записывал показания частотомера в блокнот.
Константин сидел на заднем сиденье, глядя в окно на тёмные аллеи парка.
— Я поеду с вами в убежище, — сказал он. — Вы ведь что-то скрываете на Ржевке?
— Откуда вы знаете про Ржевку? — насторожился Глеб.
— Следил. Простите, не доверял до сегодняшнего вечера. Теперь доверяю. — Он снял очки, протёр стёкла. — У вас есть прибор, у меня — метод. Вместе мы решим эту задачу.
Глеб помолчал, глядя в зеркало заднего вида. Потом кивнул.
— Держитесь. Дорога будет тряская.
«Москвич» выехал из парка и растворился в ночном Ленинграде, везя в своём салоне четырёх человек, которые теперь точно стали одной командой. А над парком Интернационалистов, на старом дубе, там, где стояла женщина в белом, медленно распускался иней — как напоминание о том, что некоторые тайны не умирают, а только ждут своего часа.
Конец восьмой главы
Глава девятая. Четвертый
Заброшенная школа №47, Ржевка
23:30, тот же день
«Москвич» заехал во двор школы, и Глеб заглушил двигатель. Фары погасли, и сразу стало темно — только луна сквозь рваные облака да редкие огни посёлка за гаражами. Константин вышел из машины последним, оглядел здание, потрогал рукой шершавый кирпич.
— Какая же она у вас… неофициальная, — сказал он без осуждения. — Я представлял себе научную базу иначе.
— Это не база, это бункер, — усмехнулся Дима, открывая дверь. — Заходите, только головой не ударьте о косяк.
Внутри школа встретила их запахом сырости и холодом. Профессор сразу прошёл в подвал — проверить, не остыла ли буржуйка. Глеб зажёг керосиновую лампу, и спортзал осветился жёлтым, дрожащим светом. На стенах заплясали тени.
— Устраивайтесь, — Глеб кивнул на старый стул у стены. — Вопросов будет много. Мы ответим, но сначала — вы расскажете о себе всё. Не для протокола. Чтобы мы знали, кому доверяем свою шкуру.
Константин сел, положил фотоаппарат на колени, снял очки, медленно протёр. Молчал несколько секунд, собираясь с мыслями.
— Я родился в Ленинграде в 1945-м, через месяц после Победы. Отец — фронтовик, мать — блокадница. Детство было послевоенным, голодным, но я много читал. Учился на психфаке ЛГУ, потом в аспирантуре увлёкся историей аномальных явлений. В 1970-м защитил диссертацию по социальной психологии больших групп, но параллельно собирал материалы о «необъяснимом». — Он надел очки, посмотрел на Глеба. — В 1978-м написал статью о петербургских привидениях для журнала «Наука и религия». Её не пропустила цензура. Сказали — «мистика, не соответствующая материалистическому мировоззрению».
— Знакомая песня, — буркнул из-за двери профессор, внося чайник. — Меня за физику выперли. Вас — за психологию.
— Поэтому я пошёл в журналистику, — продолжил Константин. — В газете «Смена» меня терпели за умение писать на любые темы. Но про аномалии я писал под псевдонимом, в «тонких» журналах. За последние семь лет у меня накопилось более трёхсот свидетельств очевидцев. Не все достоверны, но десятка два — безупречных. И самое сильное — эрмитажный сгусток и женщина в белом в парке Интернационалистов. Я связал их полгода назад, когда заметил, что аномалии возникают синхронно по времени.
— Вы нам не рассказали о синхронности на встрече, — заметил Дима.
— А вы мне — о генераторе. — Константин улыбнулся мягко, без вызова. — Теперь мы квиты. И я хочу быть с вами честным. Я не собираюсь писать сенсационные статьи или становиться знаменитым. Моя цель — понять, что происходит с городом. Потому что если эти явления множатся и усиливаются, они могут перерасти в нечто, с чем ни психология, ни физика по отдельности не справятся.
— И вы думаете, что справитесь вчетвером? — Глеб прислонился к стене, скрестив руки.
— Справлюсь ли я — не знаю. Но я точно не справлюсь один. Как и вы. — Константин обвёл всех глазами. — Вы — военный, с опытом выживания в экстремальных условиях. Вы — физик-экспериментатор, понимающий природу явления. Вы — лаборант и картограф, умеющий работать с приборами и схемами. А я — историк и психолог, который может расшифровать невербальные сигналы «существа» и найти его слабые места в прошлом. Это идеальная команда. Неполная, но достаточная, чтобы попытаться.
Профессор поставил чайник на буржуйку, повернулся.
— Вы верите в то, что женщина в парке — проекция реального человека?
— Да, — твёрдо сказал Константин. — Я изучил списки пропавших в Ленинграде за последние сто лет, особенно — молодых женщин. Ни одна не подходит по описанию. Но в архивах Блокадного комитета я нашёл запись 1942 года: «На территории будущего парка Интернационалистов, в бывшем жилом доме, от голода умерла девушка. Имя не установлено. Тело не найдено из-за авианалёта». Возможно, она — та самая. И её смерть была настолько травматичной, что её психоматрица сохранилась в пространстве — и активизируется