— Он не хотел тебя обидеть, — сказал Алек тихо, без нажима. — Просто… у него свои границы. Свои стены.
— А я не просила его ломать их. Только впустить немного света. Или хотя бы меня… Иначе… Иначе зачем он пытается сблизиться со мной? Ради детей?
Мой голос дрогнул, но я не отводила взгляда от чашки.
— И он почти это сделал. Я почти поверила, что что-то выйдет. А потом снова закрылся. Как всегда.
Алек выдохнул.
— Это — «как всегда» у нас идёт в комплекте с погонами. Ты не представляешь, сколько всего мы носим на себе. Иногда кажется, что легче быть железным, чем живым.
— А ты?
Он приподнял бровь.
— Ты тоже предпочитаешь стены? Или умеешь быть… живым?
В уголке его губ мелькнула тень улыбки.
— Иногда. С правильными людьми. В правильное время. Когда есть шанс, что никто не разобьёт тебе сердце, пока ты позволил себе дышать.
Я подняла взгляд. Наши глаза встретились — и в этой тишине не было неловкости. Только понимание.
— Мне… так плохо одной, — призналась я. — Без Кайла.
— Ты не одна.
Его голос прозвучал почти серьёзно.
— И не будешь.
Он поднялся, подошёл ближе, подал мне плед — тот самый, с дивана. Я даже не заметила, когда он взял его.
— Сиди. Пей чай. Здесь тебе не надо быть сильной, — сказал он и вернулся на своё место.
Я укутавшись, сделала первый глоток. Напиток был терпким, с кислинкой и ароматом диких трав. Необычный. Но вкусный.
Алек сделал несколько глотков, поставил кружку на стол и вдруг посмотрел на меня чуть внимательнее, чем раньше.
— А что ты ему сказала?
Я моргнула.
— Что?
— Ну… перед тем как он вышел. Что такого ты спросила, что он среагировал вот так?
Я опустила взгляд, повертела в руках кружку, словно ища ответ на дне.
— Я спросила, почему на судне сразу два маршала. Какова настоящая цель вашей миссии.
Алек вздохнул, качнул головой.
— Ожидаемо.
— Что — ожидаемо?
Он пожал плечами.
— Для него миссия превыше всего. Всегда была. Или… почти всегда. Он может шутить, быть заботливым, даже открываться на полшага — но как только речь заходит о деле… Всё. Щёлк. Закрыт. Это его способ выживать. Держать всё под контролем. Он военный, не забывай.
Я горько усмехнулась.
— То есть… он снова думает, что я шпионка?
Алек смотрел на меня с лёгкой тенью грусти в глазах.
— Милая…
Он замолчал, словно выбирал слова, а потом всё же сказал прямо:
— Мы не можем быть уверены, что это не так. Даже сейчас.
Я замерла.
Он добавил мягче:
— Но нам бы очень, очень хочется в это верить.
Моё сердце болезненно сжалось. Я медленно поставила кружку, боясь, что руки задрожат.
— Значит, всё это… забота, разговоры, еда, смех — всё с прицелом на «а вдруг»?
— Нет, — тихо ответил он. — Всё это потому, что ты не такая. Или нам хочется верить, что не такая. Что под всем, что случилось… есть ты. Живая. Настоящая. Слишком настоящая, чтобы быть частью чьего-то плана.
Я отвернулась. В горле встал ком, и снова защипало в глазах, но я не позволила слезам вернуться.
— Мне нечего предоставить в доказательство. Я уже просто… есть, — я развела руками в отчаяньи. — Такая, какая есть.
Как мне чертовски хотелось к Кайлу. Моему нормальному, понимающему, заботливому Кайлу.
Алек долго молчал, а потом сказал:
— Это, может, и есть самое ценное.
Глава 33
Остаток дня тянулся бесконечно, как густой, вязкий туман, в котором каждое движение давалось с усилием, а мысли — будто шли сквозь воду. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча, готовая пролиться в любой момент, но не решающаяся — ни словами, ни действиями. Никто не кричал, никто не задавал лишних вопросов, и всё же каждый шаг, каждый взгляд, каждый звук в этом доме казался громче обычного, будто тишина только притворялась покоем, скрывая под собой бурю.
Дейн не вернулся, и я не спрашивала о нём.
Алек, кажется, понимал, что лучше оставить меня в покое, и молча приносил еду или просто проходил мимо, не требуя внимания. Я же чувствовала, что если ещё немного побуду без дела, без цели, без точек опоры — просто распадусь на части.
Я ушла в лабораторию. В не очень стерильный, слегка пыльный и не до конца настроенный уголок этого чужого дома, который по странному совпадению оказался единственным местом, где я чувствовала себя хоть немного настоящей. Там не было эмоций. Только цифры, реакции, параметры. Что-то, что можно измерить, записать, проанализировать.
Я включила приборы, вывела на панели текущие показатели, погрузилась в сверку данных и анализ формул, следила за реакциями, искала закономерности в уже известных мне изменениях организма.
Каждое движение было автоматичным, точным, почти ритуальным. Я не думала — я действовала. Мне нужно было чувствовать, что я контролирую хоть что-то в этом новом, зыбком мире. И какое-то время мне это удавалось.
Но потом, будто по внутреннему зову, я не удержалась.
Медленно подошла к одному из терминалов, набрала код, активировала дисплей. Сердце застучало тише, но тяжелее.
На экране всплыло изображение — не резкое, ещё не полное, почти призрачное.
Два крошечных силуэта, едва намеченных форм, почти ещё не людей, но уже не просто сгустки клеток. Два существа, притаившихся в глубине меня, как тайна, которую я не могу ни забыть, ни разгадать.
Я замерла.
Смотрела, затаив дыхание, словно от одного моего движения изображение могло исчезнуть.
Они были так малы, так хрупки, так неопределённы. У них ещё не было лиц, рук, взглядов. Но внутри меня они уже существовали.
Были.
Не важно, от кого.
Не важно, как всё произошло.
Я знала одно: я их уже любила.
Тихо, почти неслышно, я подошла ближе, прижала ладонь к холодному стеклу монитора, будто могла через это прикосновение передать им часть своей заботы, тепла, силы — хоть что-то из того, чего мне самой не хватало.
— Я уже вас люблю, — выдохнула я, почти беззвучно, не столько для них, сколько для себя.
Как клятву. Как признание.
Как точку отсчёта, с которой всё остальное вдруг стало менее важным.
И пусть всё остальное рушится. Пусть никто не верит. Пусть даже я сама не знаю, кем стану завтра.