Я молчу, затаив дыхание, словно он может услышать меня сквозь стекло и километры ночного города. Сердце колотится где-то в горле бешеным, неровным ритмом. Слёзы текут по лицу беззвучными, горячими ручьями, оставляя солёные следы на губах. Я даже не пытаюсь их смахнуть.
— Просто сегодня особенно тяжело, — продолжает он, и в его голосе снова появляется страшная, разъедающая боль. — Пять лет… — Он усмехается. — Юбилей моей подлости. Как будто всё случилось вчера. Я помню каждую деталь. Как пахло в комнате после дождя. Как трепетала занавеска. Как она смотрела на меня… сначала с надеждой, а потом с ужасом и разочарованием. Я бы всё отдал, чтобы вычеркнуть тот момент из прошлого. Чтобы вернуться назад и всё сделать иначе.
Я закрываю глаза, и картина встаёт передо мной с пугающей, фотографической чёткостью. Наша гостиная. Пахнет озоном и моими духами. Я только что вернулась от врача, сжимая в сумочке заветную справку. У меня тряслись руки, но на душе было светло. Он стоял у окна, спиной ко мне. Я, наивная, счастливая, подошла и обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.
— У меня есть для тебя сюрприз, — прошептала я тогда.
Он обернулся. Его лицо было странным, отстранённым. В руках он сжимал распечатку какого-то письма.
— У меня тоже, — сказал он холодно. — Мне предложили стажировку. В Америке. На два года.
И всё. Моя радость начала угасать, уступая место тревоге.
— Это здорово, Клим! Но у нас будет ребёнок…
он перебил меня, решительным, твёрдым, как лёд голосом.
— Ты плохо поняла, Марина. Сейчас не время. Это нарушит мои планы. Ты должна понимать, что на кону наше будущее.
И прозвучало предложение, от которого застыла кровь в жилах. Я увидела в его глазах не любовь, не растерянность, а холодный расчёт. И что-то ещё. Что тогда я приняла за раздражение. А теперь, слушая его, я понимаю — это был страх.
— Я всегда мечтал о детях, — его голос, тихий и надтреснутый, возвращает меня в студию. — Она хотела девочку. А я мальчика. Мы даже смеялись, спорили, кто кого переупрямит.
Новый шквал слёз заливает моё лицо. Да. Это правда. Мы действительно так мечтали. Он хотел назвать сына Данил. Говорил, что это сильное, красивое имя. Я назвала нашего сына Данил.
— И вот теперь эта мечта… она превратилась в кошмар, — его шёпот становится едва слышным. Я наклоняюсь к наушникам, чтобы не пропустить ни слова. — Я вижу на улице женщину с коляской и замираю. Или мальчика лет четырёх-пяти… и начинаю всматриваться. Вдруг у него её глаза? Или мои? Глупо, да?
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Острая боль ненадолго возвращает меня в реальность. Он говорит о маленьком мальчике. О нашем мальчике. Который сейчас спит дома. У него мои веснушки и его, Климовские, серые, бездонные глаза.
— Эта потеря преследует меня каждый день, — продолжает он, затягиваясь сигаретой. — Я построил карьеру. У меня есть деньги, статус. А самого главного — нет. Нет того, ради чего всё это стоило затевать. Нет её. Нет ребёнка, для которого у меня не нашлось времени. Я променял настоящее счастье на мираж. И теперь расплачиваюсь за это, возвращаясь каждый день в огромную пустую квартиру.
Я больше не могу его слушать. Слишком больно, слишком поздно. Протянутая к кнопке рука дрожит. Я нажимаю на громкий сигнал «линия занята». Резкий, противный гудок разрывает тишину. Исповедь оборвана. Он отключён.
Наступает полная, абсолютная тишина. Его нет. Остаюсь только я. И гул в ушах. И слёзы, которые не перестают течь. Никакая фотография не изменила бы его решение лететь на стажировку. Она лишь помогла ему придумать для совести отговорку. Слава об аборте Каролина не вкладывала в его губы. Он сам принял решение, о котором теперь сожалеет.
Я опускаю голову на холодный, безжизненный пластик пульта и разрешаю себе зарыдать в голос. Всей грудью, надрывно, безнадёжно. Я плачу о нас. О тех, кем мы были. О том, что случилось.
Я плачу о Климе, который страдает так же, как я. Он говорит о сыне и не представляет, что у него растёт замечательный мальчик, очень мечтающий о папе.
Я не знаю, сколько времени проходит. Минуты? Часы? Полулежу разбитая, опустошённая. Надо собираться домой. К Дане. К моему мальчику. К моей правде.
Вытираю лицо рукавом свитера, смотрю на своё заплаканное отражение. Всё изменилось. Голос из прошлого принёс не боль, а… правду. Страшную, неудобную, сокрушительную. Но правду.
Глухо всхлипываю, собирая вещи в сумку дрожащими руками.
Выхожу из студии. Ночной воздух холодит заплаканное лицо. Я иду, почти не чувствуя под собой ног. В голове — каша из обрывков фраз, боли, невероятных открытий.
И сквозь весь этот хаос пробивается одна-единственная, пугающая мысль. Что мне теперь делать?
Глава 3
Марина
Утро наступает резко, безжалостно. Его не волнует, что мне удалось поспать всего два часа. Солнечный луч, яркий и наглый, бьёт прямо в глаза, заставляя зажмуриться. Голова раскалывается на части, веки опухшие, тяжёлые. Я лежу неподвижно, пытаясь собрать в кучу обломки самой себя, разбросанные по пространству кровати. Прошедшая ночь кажется сном. Дурным, ярким, болезненным сном. Но холодная, липкая реальность осела тяжёлым камнем на дне желудка. Это не сон. Клим снова возник в моей жизни.
Слышу за стеной возню. Лёгкие, быстрые шажки. Потом скрип двери. Данил уже проснулся. Он никогда не спит допоздна. Обычно его бодрость заражает и меня. Сегодня она кажется мне инородной, почти болезненной.
— Мам, а что на завтрак? — тонкий голосок доносится из-за двери. — Я хочу оладушки! С вареньем!
Делаю над собой невероятное усилие и поднимаюсь. Тело ватное, непослушное.
— Сейчас, солнышко, — выдавливаю хриплым голосом. — Иди, умывайся.
Бреду на кухню, включаю чайник, достаю муку и яйца. Руки совершают привычные движения, но мозг отключён. Он там, в прошлой ночи, в студии, залитой слезами, снова и снова прокручивает тот голос. Те слова.
… «из-за собственной глупости и чужого предательства…»
… «я предложил ей ужасное…»
… «мне прислали фотографии… я поверил…»
… «я всегда мечтал о детях…»
Каждое слово — удар током. Каждая фраза — противоречие реальности, в которой я прожила пять лет. В моей памяти Клим — холодный, расчётливый эгоист, с лёгкостью променявший меня и нашего не рождённого ребёнка на блестящие перспективы. А теперь оказывается, что он — жертва. Жертва подлого, тонкого расчёта. Так же, как и я.
Лью тесто на раскалённую сковороду. Шипение масла на мгновение заглушает