Он замолкает. Я слышу его протяжный вдох. Клим. Это голос Клима. Того, который пять лет назад разбил моё сердце вдребезги, сказав страшные слова. Голос мужчины, предложившего уничтожить нашего с ним ребёнка. Голос, который я старательно вымарывала из памяти, из снов, из каждой клеточки своего тела. Он звучит сейчас здесь, в моей студии, в моём единственном убежище.
— Сегодня ровно пять лет, как я потерял её, — продолжает он, и его голос внезапно срывается, становится беззащитным, почти мальчишеским. — Из-за собственной глупости. И из-за чужого, грязного предательства.
Во рту пересыхает. Я машинально тянусь за стаканом с водой, но рука дрожит так, что вода расплёскивается, оставляя мокрое пятно на старой пластмассе пульта. Предательства? Какого предательства? Он говорил тогда чётко, ясно, без тени сомнения. У него впереди блестящая стажировка в Нью-Йорке. Беременная подруга ему не нужна. Он сказал это прямо.
— Я был молодым идиотом, — его слова врезаются в душу, как ножи. — Ослеплённым карьерой. Мне предложили контракт за границей. Два года в Америке. Я думал только о редкой удаче, перспективе для дальнейшей жизни. А она… она пришла ко мне накануне отъезда. Счастливая, сияющая. И сказала, что беременна. Я… — он снова замолкает, и в тишине эфира слышно, как сгущается его боль. — Я испугался. Испугался, что всё рухнет. Испугался ответственности. Я сказал ей ужасные вещи… предложил избавиться от ребёнка.
Ощущаю, как по спине пробегают мурашки. Холодные, противные. Всё именно так и было. Я помню каждое его слово, каждый вздох, каждый жест. Как он стоял у окна, не глядя на меня. Как его плечи были напряжены. Отлично помню холодный, ровный голос, которым он вынес мне приговор.
— Она ушла. Молча. Исчезла. Сняла другую квартиру, не оставив адреса. Сменила номер телефона, сменила почту. Я пытался искать… но меня ждал самолёт. Я улетел, думая, что время всё расставит по местам. Что остыну. Что она остынет… — Он горько усмехается, и звук этой усмешки режет мне слух. — Время ничего не лечит. Оно лишь притупляет боль, пока та не становится частью тебя. Ты просыпаешься с ней, засыпаешь с ней. Боль утраты — твой вечный спутник.
Я не могу пошевелиться. Прикована к креслу. В наушниках — его голос. В висках — бешеная пульсация. В груди — ледяной ком. Он говорит не то. Он говорит всё не так! Он не пытался меня искать! Он сломал меня и улетел, даже не оглянувшись! А потом была фотография. Яркая женщина у него в номере отеля. Её прислала мне Каролина. В ответ на моё, полное отчаяния письмо ему, на которое он так и не ответил.
— Я всё думаю… а что, если бы я повёл себя иначе? — его голос звучит уже не как констатация факта, а как свежая, кровоточащая рана. — Если бы не эта чёртова стажировка… если бы не те письма…
Письма? Какие ещё письма? У меня перехватывает дыхание. Я инстинктивно выключаю микрофон. В эфире повисает мёртвая, оглушительная тишина, но я всё ещё слышу его голос в наушниках. Он продолжает говорить, не зная, что его уже не слышно в эфире.
— Она прислала письмо. Я получил его уже в Нью-Йорке. Полное ненависти, выложенной на белый лист электронной бумаги. Она писала, что я — подлец и предатель. Что уходит к тому, кто её ценит и любит по-настоящему. Я подумал… вернее, я был уверен, что она имела в виду человека, с которым они на фото… — он запинается. — До отъезда в Америку мне прислали фотографии. Где она с другим мужчиной. Я поверил. Подумал, что ребёнок, о котором она говорила, был не мой. Что она искала повод уйти, и я его дал, успешно сдав тест на подонка.
Мир плывёт перед глазами. Душу рвёт яростный протест. Мне плохо до тошноты. Фотографии? Ему прислали фотографии? Со мной и с другим? Но ничего такого не было! Были фотографии его с яркой блондинкой! Их прислала мне Каролина! Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Горячие, бессильные, пятилетней давности. Всё это время мы были жертвами одной и той же ловушки? Ловушки, расставленной его одногруппницей?
— Я был дураком, — его шёпот кажется громким в тишине студии. — Поверил картинке. Не поверил ей. Не поверил нам. И теперь не знаю, где она. Жива ли? Ненавидит ли меня? Родила ли тогда… нашего ребёнка? Вдруг она сейчас меня слышит? — в монотонность тихого голоса вклинивается надежда. — Хочу, чтобы она знала… что я сожалею. Каждый день. Каждую секунду. Что я был слепым, чёрствым идиотом! И что я любил её… Больше жизни.
Я не выдерживаю. Срываю наушники. Они с глухим стуком падают на пульт. В ушах стоит оглушительный звон. Обхватываю голову руками, пытаясь загнать обратно этот голос, эти слова, эту новую, сокрушительную правду. Клим не знал. Он получил фальшивые фото. Он думал, что ребёнок не его. Он… сожалеет.
В душе пустота. В животе холодный, давящий узел. Я сижу, не в силах пошевелиться, сжавшись в комок в своём кресле. Мир переворачивается с ног на голову. Всё, что я знала, во что верила все эти годы, рассыпается в прах под звуки его голоса.
Я поднимаю глаза и смотрю на своё отражение в тёмном стекле. На женщину с искажённым от боли лицом, залитым слезами. Голос из прошлого, который я так старалась забыть, только что перевернул мою жизнь с ног на голову. И теперь я сижу здесь, дрожа, и не знаю, что делать дальше. А в эфире уже звучат позывные, оповещающие о конце вещания. Но для меня всё только начинается.
Глава 2
Марина
Тишина в студии после отключения микрофона оглушающая. Она давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым, безумным звоном. Я сижу, вцепившись пальцами в край пульта, и не могу пошевелиться. Не могу дышать. Кажется, если сделаю хотя бы один вдох, всё внутри рухнет, рассыплется в прах.
На панели передо мной мигает лампочка. Он всё ещё на линии. Не положил трубку. Он ждёт ответа, реакции, слова утешения от незнакомого голоса в ночи. А я не могу. Я парализована. Его слова разносят в клочья мою защиту. Скорлупу, которую я выстраивала пять долгих лет.
— Алло? — его голос пробивается сквозь тишину в наушниках, снятых, но лежащих так близко, что я всё слышу. Он звучит растерянно, ещё более устало. — Я, кажется, вас напугал.