Но успевает увидеть – зрение все еще при ней, хотя, возможно, это всего лишь отсрочка или новый виток наказания, – как в комнату вводят еще одного арестанта.
Дверь закрывается.
Канцлер с благоговением водит пальцами по лицу созданной женщины. Она смотрит на него спокойно, по-родному: уголки губ чуть приподняты.
– Ты узнаешь меня? – шепчет Колчак.
– Да.
– Хорошо, – он делает знак охраннику подвести заключенного. – Ты все такая же… Я не видел тебя много лет.
– Семьдесят два года, – эхом отзывается она.
– Попробуем, – Канцлер берет ее маленькую руку – ноготки-полумесяцы, кожа ребенка – и поворачивается к арестанту. – Если все пройдет хорошо, Вы получите свободу.
– А если нет? – нервно спрашивает заключенный.
– То исполнение приговора случится раньше. Вы в выигрыше, любезный.
Арестант не успевает ответить. Вальтер Александрович кладет руку ему на лоб. Пальцы расходятся по черепу смуглой паутиной и сжимаются так, что подушечки оставляют на висках белые следы. Комендант закрывает глаза. Заключенный открывает их очень широко, повинуясь воле Канцлера.
– Dura lex, sed lex. Divide[8], – звучит на грани слышимости.
Колчак резко отталкивает от себя арестанта, одновременно с этим собирая свои паутинные пальцы в горсть. Мужчина падает. Канцлер остается стоять над ним, медленно сжимая пальцы в кулак. Выдохнув, он опускает руку, а вслед за ней и взгляд.
Мгновение ничего не происходит. В комнате не слышно даже дыхания.
А потом заключенный начинает тихо, но страшно выть. Правая рука его, совсем недавно способная превращать любой живой предмет в деревянный, словно живет отдельно от хозяина. Она мечется по полу то вправо, то влево, как обезумевший маятник в поисках вектора; ногти впиваются в бетон. Костяшки, уже через несколько секунд содранные в кровь, снова и снова ударяются об пол. Арестант с ужасом смотрит на свою руку, но остановить ее не может. Пару раз она случайно задевает ботинок Канцлера.
На третий раз рука оказывается прижата каблуком к полу, но даже так продолжает вырываться.
– Нет, – говорит Колчак, ровно наблюдая за конвульсивно дергающейся конечностью под своим ботинком. – Нет.
Он разворачивается и идет к двери, даже не смотря на свою совершенную куклу. Она, не понимая происходящего, пытается уцепиться за рукав мужчины, но не успевает: на запястье щелкают наручники.
– Что делать с ней? – спрашивает комендант. – Вы не будете ее забирать?
– Зачем? Она ваша. Пусть развлекает. У вас тут немного женщин, – Канцлер даже не оборачивается. Тон его остается любезным и спокойным. – Только держите ее поглубже. Ее не существует. Понимаете?
– Конечно, – бормочет комендант.
– Скоро у Вас будет несколько новеньких, уважаемый.
Колчак выходит так же ровно и уверенно, как и несколько часов назад. Комендант подбирает забытую им фотографию и прячет под пиджак. Точная копия стоит в шаге от него, продолжая разглядывать дверь. Точная копия жены Канцлера, отданная им за ненужностью для забавы тюремных охранников.
– Господи, прости, – шепчет комендант.
Ластик
– …с ихтиандрами. Но это я указала в отчете. А потом пришла та самая, которая из библиотеки, со своим хахалем. То есть она-таки согласилась с ним спать, представляете! Они даже живут теперь вместе…
– Софья, – прерывает восторженный девичий лепет голос Амадео. – Я просил без лишних подробностей. Есть еще что-то важное?
Саша, пришедшая к кабинету Амадео – неожиданно, – по вызову его секретаря, растерянно замерла у двери. Часы показывали ровно полдень, но, видимо, разговор откладывался. Кто-то с очень противным женским сопрано определенно воровал Сашино время. И, кажется, девушка догадывалась, кто.
– Вроде все сказала, – стушевался наглый вор по ту сторону двери. – Мухи еще вечером вернутся, может, будет еще. А когда мы что-то будем делать?
–Мы? – Амадео фыркнул. – Мы уже делаем. Вы свое, я свое. На сегодня достаточно. Держите меня в курсе.
Послышался скрип кресла. Саша проворно отпрыгнула от двери, сделала невинное лицо и вид, будто только-только подошла к кабинету.
Из которого, как она и ожидала, показалось квадратное личико Сони-Пони, самоуверенное до крайности и цветом неровно накрашенных щек напоминающее переспелую волчью ягоду.
– Ты здесь зачем? Тебя вызывали? – недовольно скривилась Пони.
– Меняпригласили, – очаровательно улыбнулась Саша, протискиваясь мимо нее.
– Мату Хари тоже приглашали, – донеслось вслед. – А потом расстреляли.
Проигнорировав завистливый выстрел, Александра закрыла дверь и обернулась к Амадео.
– И зачем к тебе ходит повелительница мух?
– Была необходимость в ее услугах.
– Каких?
– Явно не интимных, – Амадео усмехнулся, кивком предлагая Саше сесть. – Но давай без допросов. Я тебя по делу позвал.
Тон его был серьезным. Он замолчал, повернувшись к окну и уставившись на что-то внизу. Александра внутренне напряглась: в стороне его взгляда была вывеска «Совиного гнезда».
– Я же отменил твой репортаж, – наконец сказал Амадео. – Зачем ты продолжаешь туда ходить?
– Там вкусный кофе, – пожала плечами девушка. – Подожди. Ты что, следишь за мной?
– Всего лишь раньше приехал на работу. Думал позвать тебя на завтрак. Но ты, очевидно, предпочитаешь завтракать в компании «Совиного гнезда».
– Это что, преступление? Ты сам говорил мне, что…
– Нет, это не преступление, – перебил блондин, разворачиваясь к ней. – И я знаю, что говорил. Все так. Ты вольна ходить куда угодно, никто не запрещает. Но мне кажется, что ты не до конца понимаешь ситуацию.
– То есть? – теперь Саша действительно ощущала, что не понимает ничего.
Амадео обошел стол и с грацией зверя медленно опустился напротив девушки.
– Саша, всегда есть расстановка сил. Всегда существуют те, кто должен жить по правилам, и те, кто может выбирать себе правила, по которым живет. Я думал, что объяснил это тебе тогда, на Чистых.
– Некоторым можно все, – процитировала она.
– Да. Именнонекоторым. И другие – те, кто не имеет такой возможности: – не любят этих самых некоторых. Таких, как ты и я. Они тоже хотят жить, как угодно. По-своему. Но над ними висит Инструкция. Думаешь, им это нравится? Как они будут относиться к тем, кто обладает большими правами?
– Но почему им не позволить того же? Просто объяснить, что…
– Потому что не существует равенства! – голос Амадео повис в комнате напряженным вибрато. – Равенство – это утопия, иллюзия. Равенство возможно