— Что? — Дана взяла из рук Алексея тарелку с мягкими пирожными.
— Мои парни обследовали территорию за домом… метрах в ста, в лесу. Нашли… — он на секунду запнулся, подбирая слово. — Могильник.
В палате мгновенно стало очень тихо. Даже шум из коридора будто отдалился.
Дана медленно опустила тарелку на стол.
Яров поставил чайник и выпрямился, напряженно глядя на брата.
— Сколько? — спросил он низким голосом.
— Пока нашли семь тел. Все — молодые девушки. Точные сроки смерти еще устанавливают, но некоторые… лежат там давно. Очень давно.
Лоскутов посмотрел на Дану, потом на Ярова. В его глазах была тяжелая, холодная ярость, смешанная с горечью.
— Они пропадали, а их даже не искали, — хмуро прошептала женщина. — Это…. За гранью. Как бы я хотела, чтобы эта тварь еще помучилась, пожила, чтоб на своей шкуре понял, что такое боль…. Чтобы….
— Нельзя оставлять таких в живых, как бы не хотелось, ты и сама это знаешь. Я только тогда успокоился, когда его труп начисто обгоревший нашел, — отозвался Лоскутов. — Но утешу — орал он еще долго, после того, как вы уехали — огонь до него не сразу добрался. Так что одной твари на земле меньше стало.
— Двумя… Альберт тоже сдох.
— Ах, да, про слона-то я и забыл, — кивнул Лоскутов, доливая себе чая. — Интереснейший персонаж, кстати.
— Я в него три раза скальпель воткнула, а он даже не поморщился!
— Да, у него была врожденная анальгезия — он почти не чувствовал боли. Как правило, это состояние сопровождается еще кучей диагнозов — физиологических и психиатрических — и такие дети редко доживают до взрослого возраста. Но тут получилось исключение. И да, психиатрические диагнозы у Альберта в наличии были — полный, мать его, комплект. К слову о мамочке этого урода…
Дану передернуло от слов Лоскутова, в памяти сразу всплыли слова Лодыгина об этой женщине.
— Она жива?
— Увы, — кивнул Анатолий. — Милая, приятная старушка, проживающая в своем домике на берегу моря…. Заслуженный работник образования с грамотами и наградами на стенах. И… организатор ОПГ. Точнее, поставщик молодых кадров в уже существующие группировки. Дамочка работала в приюте, где рос Марат, отсеивала таких как он волчат, натаскивала их, а после — пристраивала в молодежные банды.
Дана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она медленно отодвинула от себя тарелку с недоеденным пирожным — аппетит пропал окончательно.
Яров молча сжал ее руку.
— По нашим предварительным данным, через ее руки прошло не меньше сотни «перспективных» мальчиков за 90-тые. Кто-то из них сгинул в перестрелках и передозировках, кто-то опустился на самое дно, став расходным материалом для криминальной машины, но многие со временем перековались в респектабельных бизнесменов, владельцев компаний и даже депутатов местного уровня, устроив своей «мамочке» весьма комфортную и обеспеченную старость. Марат был одним из самых удачных и любимых ее проектов. К слову, Альберт — ее родной сын.
— Что с ней будет?
Лоскутов долго смотрел Дане в глаза.
— Честно?
Она кивнула.
— Нам, скорее всего, не удастся доказать ее юридическую виновность в том, что произошло с тобой и остальными девушками. Старая сука оказалась чрезвычайно хитрой и осторожной — все концы обрублены задолго до сегодняшнего дня. Но…
Он почесал кончик носа и слегка прищурился.
— Оставлять ее в живых мы не собираемся. О смерти Марата и Альберта она еще не знает и уже никогда не узнает. Завтра утром она тихо скончается в своем уютном домике на берегу моря от острого сердечного приступа. Никаких следов, никаких подозрительных обстоятельств. Ни к чему будоражить остальных ее «сынков», которые до сих пор считают ее святой.
Он замолчал, устремив тяжелый взгляд в серое, затянутое низкими тучами окно палаты. За стеклом медленно кружился редкий снег. В этот момент Дана вдруг остро поняла, что здесь и сейчас, в этой обшарпанной больничной комнате, Анатолий приоткрыл ей и своему брату часть своей работы, о которой почти никогда не говорил вслух — самую темную, безжалостную сторону, где решения принимались не в кабинетах и не в судах.
Лоскутов повернулся к ней, и его глаза, обычно холодно-спокойные, теперь смотрели с непривычной тяжестью.
— Дана, — тихо произнес он, — я взломал ноутбук Марата. Там действительно оказался его архив. Очень страшный архив. Видео, фотографии, переписка, подробные отчеты… все, что он собирал годами. Кроме того, там полный доступ ко всем его банковским счетам и приложениям. теперь уже к твоим. Он успел вывести почти восемьдесят процентов своего имущества за границу, оформив все на твое имя. Он даже свой дом заложил. И поскольку перед зарубежными регуляторами ты остаешься абсолютно чистой… сейчас ты, Дана, очень богатая женщина.
Яров вздрогнул. Дана это даже не увидела — почувствовала. И по его потемневшему лицу все поняла. То ли намеренно, то ли случайно но Анатолий поставил их снова по разные стороны стены, которую они возводили годами. Стены, за которой прятались годы взаимных обид, недоверия и невысказанных вопросов. Все то, что на время отступило под натиском адреналина, страха и совместного преступления, теперь вновь поднимало голову.
Алексей отошел к окну, не говоря ни слова.
— Ты сейчас где живешь? — глухо спросил он у брата.
— Снял дом на окраине, — как ни в чем не бывало отозвался Анатолий, допивая свой чай. — Избавь меня бог селиться в местной гостинице. Там даже тараканы выглядят депрессивно.
В его голосе не было ни вызова, ни извинения — только привычная, слегка усталая деловитость. Он словно не замечал, какую рану только что невольно вскрыл.
— К слову, мальчик и девочка, вам двоим там места тоже хватит, — продолжил он. — тебя, Лех, главврач давно проклял за самодеятельность. Ты вообще можешь в Москву вернуться, если хочешь. Дана, тебе бы еще какое-то время побыть здесь. Кира… — он вдруг запнулся, — еще в тяжелом состоянии, хоть в себя и пришла…
— Я знаю, — хмуро ответила Дана, стараясь не смотреть на Алексея. — К ней пока меня не пускают.
— Завтра пустят, если хуже не станет девочке, — серьезно отозвался Лоскутов. — И как только будет возможно, я вас обеих отправлю в Москву. Ты же без нее не полетишь?
— Нет, — согласилась Дана.
— Ну примерно так я и думал. Если устала от больницы — давай перевезем тебя в нормальный дом. Перевязки и капельницы можно и там делать. Что скажешь, Леш?
Яров, так и не обернувшись, кивнул. Дане отчего-то мучительно захотелось плакать. Не от