— Больно… — тихо выдохнул он, и это было не вопросом, а констатацией. Голос звучал хрипло, устало.
Дана кивнула, прижимаясь щекой к его ключице.
— Очень, — прошептала она, едва сдерживаясь, чтоб не застонать.
Закрыла глаза, чувствуя, что оба проваливаются в тяжелый, болезненный сон.
Сон, который продлился четыре дня.
43
Дана с трудом помнила, как они доехали до ближайшего города, как ее почти вынесли из машины санитары, укладывая на носилки, как тут же определили в больницу. Она то засыпала, то просыпалась от жутких видений и кошмаров. То снова падла с обрыва в ледяную реку, захлебываясь грязью и болью, то горела заживо в доме Марата. Иногда, он сгорал рядом с ней, она видела, как обугливается его лицо, превращаясь в сплошную маску из язв, маску монстра, чудовища, которое протягивает к ней руки. Он шептал нежно: «Алена…. Алена….», и Дана просыпалась от собственного крика, застревавшего в пересохшем горле.
Каждый раз, когда кошмар становился невыносимым, рядом появлялся Алексей.
Она не всегда видела его четко, но всегда чувствовала. Теплая, тяжелая ладонь сжимала ее пальцы. Низкий, хриплый голос тихо шептал что-то успокаивающее, даже когда она не могла разобрать слов. Иногда он просто сидел рядом, положив голову на край ее кровати, и держал ее за руку, несмотря на собственные ожоги и усталость. Иногда спал в кресле напротив кровати, положив голову на маленький столик. Иногда что-то читал, вскакивая от ее крика.
В редкие моменты просветления Дана видела его осунувшееся лицо, глубоко запавшие глаза и свежие повязки на руках. Ей хотелось сказать ему, чтобы он ушел, уехал отдохнуть, но не могла выдавить из себя ни слова.
И только на четвертый день сознание стало возвращаться. Нещадно болела голова, хотелось одновременно пить и в туалет, глаза слезились даже от тусклого света зимнего дня, проникающего в обшарпанную, платную палату местной больницы.
В кресле, слегка наклонившись вперед, спал Алексей.
Он сидел в неудобной позе, голова свесилась на грудь, руки с перебинтованными ладонями лежали на коленях. Даже во сне его лицо оставалось напряженным, брови слегка сдвинуты, будто он и здесь продолжал ее охранять.
Дана долго смотрела на него. На его измученное лицо, на седину, которая появилась у висков за эти несколько дней.
— Леша…. — прошептала едва слышно.
Но он тут же открыл глаза, быстро-быстро моргая.
— Данка…. — подался вперед, к ней.
— Я…. умру? — тихо спросила она.
— Нет…. — он чуть рассмеялся. — Нет…. Ожоги сильные, но не смертельные. Твои почки справились — это важно. Была сильная интоксикация от продуктов горения, но острый почечный повреждение удалось купировать. Сейчас показатели уже стабилизируются.
Он провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, стараясь не задеть поврежденную кожу.
— Тебе еще будет тяжело несколько дней, будут боли, отеки, но ты выкарабкаешься. Врачи говорят, что все идет лучше, чем ожидали.
— А Кира?
Он вздохнул.
— У нее все сложнее. Множественные ранения, переломы…. Но она тоже жива. Когда станет можно, Толя эвакуирует ее в Москву, в одну из частных клиник. Не бойся, девушку мы не оставим…
— Я и не боюсь, — устало выдохнула она, осматривая свое убежище — тоскливое и серое. — Я знаю…. что не оставите. Я домой…. Хочу, — в уголке глаза скопилась слеза.
— Как только тебе лучше станет, — тут же пообещал Яров, осторожно вытирая глаз.
— Езжай отдохнуть… — велела женщина тихо.
Алексей тихо усмехнулся.
— Меня глав врач с полицией выгнать не смогли, Данка. У тебя нет шансов.
— Леша….
— Дана, я прошу тебя, не выгоняй, — в голосе мужчины вдруг прорезалось отчаяние. — Не сейчас, Дана, прошу тебя. Неужели не понимаешь….
— Леш…
— Я тебя прошу. Знаю, что…. — он осекся, упираясь лбом в кровать. — Не выгоняй….
— Леш, — она коснулась пальцами мягких волос, — ты падаешь от усталости…. Приходи завтра, или…. Но тебе надо отдохнуть.
Яров упрямо покрутил головой, не поднимая на нее лица. Дана закрыла глаза и продолжила медленно перебирать пальцами его волосы, чувствуя под ними напряженные мышцы шеи. В палате стояла тишина, нарушаемая только тихим гудением капельницы и далеким шумом больничного коридора.
Она не стала больше ничего говорить.
Просто гладила его по голове — медленно, успокаивающе, снова и снова, пока ее пальцы не начали слабеть от усталости.
Через несколько дней ей стало значительно лучше, хоть боли и продолжались. Каждая перевязка заставляла тихо плакать от боли. Но поскольку Алексея перевязывали вместе с ней, оба старались держать лицо перед другим. Белели, краснели, кусали губы, но не стонали. Это и смешило и было до ужаса интимно. Порой Дане казалось, что они занимаются чем-то гораздо более личным, чем просто лечение. Будто каждый раз, когда она сдерживала стон, а он — резкий вдох сквозь зубы, между ними происходило что-то очень глубокое и молчаливое. Они словно играли в игру — кто кого перетерпит.
После очередной особенно тяжелой перевязки, когда медсестра наконец вышла из кабинета, Дана откинулась на кушетке, тяжело дыша. Запястья горели огнем.
Яров сидел рядом на стуле, бледный, с выступившей на лбу испариной. Его руки тоже были заново перебинтованы. Он посмотрел на нее, и в уголках его глаз мелькнула усталая, но настоящая улыбка.
— Мы с тобой… как два идиота, — тихо проговорил он хриплым голосом. — Соревнуемся, кто сильнее будет молчать.
Дана слабо усмехнулась в ответ, хотя даже это движение отдалось болью в избитой скуле.
— А ты думал, я тебе покажу, как я умею орать благим матом? — прошептала она. — Не дождешься.
Яров протянул руку и очень осторожно, едва касаясь, переплел свои забинтованные пальцы с ее.
— Я уже видел, как ты умеешь молчать, когда тебе очень больно, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — И мне это не нравится. Дана... я...
Она вдруг приложила палец к его губам, не давая говорить. Не хотела слушать. Не здесь и не сейчас. Потому что накопленное между ними двумя лежало тяжелым грузом внутри каждого, но говорить об этом было еще тяжелее. Она сейчас хотела просто покоя, а не вскрытия старых ран.
Лоскутов приходил каждый день. Сидел с ними в палате, сообщая новости, приносил нормальную еду, которую ели втроем, словно одна семья. Впрочем, именно семьей они и были — одинокие, израненные, уставшие, потрепанные жизнью.
— Что менты говорят? — спросил Яров, разливая по больничным стаканам дорогой черный чай.
— А что они сказать могут? — фыркнул Анатолий, разрезая вишневый пирог. —