Гробовое молчание неожиданно нарушает папа.
— Ну что, для начала предлагаю по рюмочке за встречу? — он вроде ко всем обращается, но смотрит исключительно на Смолина.
У меня вдруг возникает ощущение, что папа его проверяет. Откажется или нет. Мне хочется вмешаться. Нам еще обратно ехать, а Слава без водителя. Не садиться же выпившим за руль.
Бросаю на папу многозначительный взгляд и уже открываю рот, но Смолин меня опережает:
— С удовольствием, — произносит с улыбкой, стойко выдержав папин прожигающий взгляд.
Хитро прищурившись, папа одобрительно кивает и даже едва заметно улыбается, а я устремляю на Славу вопросительно взгляд. Он в ответ только подмигивает. И я не без опасений осознаю, что никуда мы сегодня уже не поедем.
На лице у папы снова мимолетно проскальзывает почти незаметная, одобрительная улыбка.
Пока папа наливает коньяк себе и Смолину, я мысленно считаю до десяти, чтобы хоть немного успокоить колотящееся сердце.
Еще немного — и оно к горлу подпрыгнет, честное слово.
— За встречу, — громко произносит папа и я, вздрогнув, впиваюсь пальцами в бокал с соком, сжимая его с такой силой, что кажется, он вот-вот треснет у меня в руке.
Опрокинув по одной, папа со Славой закусывают, после чего Смолин наклоняется к моему уху и шепчет тихо:
— Расслабься, все хорошо.
Я киваю едва заметно, выдавливаю улыбку.
— Ну что ж, — откинувшись на спинку своего стула, снова заговаривает папа, — я так понимаю, что ваш внезапный визит можно расценивать однозначно?
— Пап…
— Я не договорил, — спокойно обрывает меня папа, не сводя при этом давящего взгляда со Славы.
Смолин, надо сказать, к своей чести без труда его выдерживает, сохраняя и всем своим видом транслируя привычное ему ледяное спокойствие.
И вот в этот момент, глядя на него, я начинаю расслабляться, меня наконец отпускает и даже бешеный ритм сердца замедляется.
— Надо понимать, — папа обращается к Славе, — намерения в отношении моей дочери у тебя не изменились, как и мое мнение, ты мне слово дал, если помнишь.
— Саша! — не выдерживает мама.
Папа никак на ее выпад не реагирует, продолжает буравить взглядом Смолина.
В чем-то они со Славой даже похожи. Например, природной упрямостью.
— Я помню, — не моргнув глазом, отзывается Слава, — и тогда я его сдержал.
— Уговор был не такой, мое мнение с тех пор не поменялось, ты ей не пара.
Мне хочется возразить, вмешаться, но словно предчувствуя это, Смолин сжимает мою руку, большим пальцем проводит по запястью.
— Александр Николаевич, давайте начистоту, при всем уважении к вам и Наталье Викторовне, я ведь не разрешения вашего приехал просить. Это дань уважения родителям моей женщины, я посчитал своим долгом лично сообщить о своих намерениях, но одобрение мне ваше вовсе не требуется.
Смолин произносит все это таким ледяным тоном, что даже у меня холодок по позвоночнику пробегается и волосы на загривке шевелятся. Я знаю этот тон, мне не раз приходилось его слышать на переговорах, где даже самые зубастые вынуждены были прятать зубы, столкнувшись с абсолютной, непоколебимой уверенностью моего босса.
За столом на какое-то время повисает тишина, мама недовольно качает головой, взглядом обещая папе все кары небесные.
Папа молчит, все так же не сводит свой тяжелый взгляд со Славы.
— Я тебя услышал, — наконец выдает папа, — но вопросы у меня остались.
— Я с удовольствием на них отвечу.
— В таком случае поговорим после… наедине, — последнее слово папа особенно выделяет.
— Пап…
— Я все сказал, — он поворачивается ко мне, подмигивает и добавляет мягче: — а ты ешь давай, мать старалась полдня, наливай, Вячеслав, — командует, кивнув на графинчик с коньяком.
Я больше не пытаюсь ничего возразить, опускаю взгляд на свою тарелку, пряча улыбку.
* * *
Смолин
— И все-таки ты должен понимать, что мы с женой не в восторге от ваших отношений.
После ужина мы с Александром Николаевичем остаемся на кухне одни. Часы давно перевалили за полночь, Машу и Наталью Викторовну мы благополучно отправили спать. В том, что слышать наш разговор женщинам не нужно, наши мнения совпадали полностью.
Ведьмочка моя упрямилась, но недолго, сдалась, после моих заверений.
Стоит мне только о ней подумать, как на лице появляется дебильная улыбка. Сегодня я впервые за долгое время поймал себя на мысли о том, что действительно счастлив.
— Я догадался, — усмехаюсь, — на другое и не рассчитывал.
Тянусь к коньяку, разливаю его по бокалам, четко понимая, что сегодня прилично накидаюсь, учитывая обстоятельства. Отказывать будущему тестю по меньшей мере недальновидно.
Мужик он здравый, и в целом у меня к нему нет ни единой претензии. В конце концов, любовь к дочери не преступление.
Мне его сомнения понятны. И я ему хотя бы за то, что по морде не получил, благодарен. А в том, что желание у него такое имелось и руки чесались, я даже не сомневаюсь.
— Ты мне скажи, Слав, — он берется за бокал, салютует, — ну что, тебе женщин вокруг мало? Никого кроме моей дочери нет? — спрашивает устало, подносит бокал к губам, опрокидывает очередную стопку коньяка, закусывает, слегка поморщившись.
— Таких как она нет, — отвечаю спокойно, последовав его примеру.
Выдерживаю его пристальный взгляд. Его мой ответ не слишком убеждает.
— Она же девчонка совсем, — вздыхает, тянется к лежащей на столе пачке сигарет, — все бросить собираюсь, никак не получается.
Я молча наблюдаю, как он выуживает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, закуривает. Сдержанно жду, пока продолжит.
— Я по-прежнему придерживаюсь мнения, которое высказал два года назад, ее я понять могу, влюбилась все-таки, это неудивительно, — делает сразу две затяжки, выдыхает клубы дыма, — ты взрослый, хорош собой, обеспечен, такому ничего не стоит запудрить девчонке мозги, но ты-то взрослый мужик, ну чего тебе не хватает? Молодости?
Стискиваю челюсти, мысленно уговаривая себя не терять контроль и напоминая самому себе, что он все это говорит не со зла вовсе, и не для того, чтобы меня задеть. Все это продиктовано банальным беспокойством хорошего родителя о своем ребенке.
Единственная дочь как никак. Он еще хорошо держится, на его месте я бы так спокоен не был.
— Считаете, что у нее кроме молодости больше нет никаких достоинств?
Он усмехается, выкуривает первую сигарету и вытягивает вторую.
— У моей дочери огромное количество достоинств, но ты на мой вопрос не ответил.
— Ее…
— Что? — хмурится, сводя брови.
— Мне не хватало конкретно ее, — смотрю на него в упор, — с тех пор, как она впервые переступила порог моего кабинета, большая часть моих мыслей занята ею.