А потом — бац! Будто невидимая рука взяла и вырвала из этой смеси одну-единственную нить, чистую, ослепительную, оглушительную. И вонзила её мне прямо в мозг.
Запах. Сначала просто новый оттенок в знакомой гамме. Что-то свежее, цветочное… фиалки? Да, точно, фиалки. Но не те приторные, конфетные, а лесные, дикие, с горьковатой ноткой влажной земли и… чего-то ещё. Чего-то тёплого, живого, бесконечно желанного. Старой бумаги? Тёплой кожи? Молока и мёда? Невозможно было разобрать, потому что этот запах мгновенно перестал быть просто запахом. Он стал сигналом. Криком. Зовом. Сиреной, впившейся когтями в самый ствол мозга.
Волк внутри меня взвыл. Не просто заскулил, а издал протяжный, тоскливый, полный невероятной, животной надежды вой, отозвавшийся в моей груди физической болью. Он рванулся вперёд, к источнику, яростно, с той самой силой, которую я годами учился сдерживать цепями воли. И на этот раз цепи лопнули. Не треснули — лопнули, как гнилые нитки.
Следующие два шага я сделал, уже почти не отдавая себе отчёта. А на третьем меня накрыло с такой силой, что мир поплыл. Зрение помутнело, в ушах зазвенело, заглушая даже грохот басов. Меня буквально качнуло в сторону, как будто гигантская волна ударила в грудь на открытом пространстве. Я едва устоял, схватившись за край чьего-то столика. Пальцы впились в дерево, и я услышал треск.
Легкие. Я пытался вдохнуть, но воздух, наполненный ЭТИМ, был не воздухом, а наркотиком. Сладковатый, дурманящий аромат фиалок и того, неопределимого, заполнил каждую альвеолу, каждую клетку. Он не давал дышать, он парализовывал. Сердце, которое секунду назад билось ровно, вдруг рванулось в бешеную, хаотичную скачку, выбиваясь из грудной клетки, как испуганная птица. Адреналин — чистый, неразбавленный — хлынул в кровь, превращая её в расплавленный металл. По телу пробежала дрожь, от кончиков пальцев до корней волос. Мускулы напряглись, готовые к прыжку, к атаке, к обладанию.
А в голове… В голове не осталось ничего. Ни мыслей о Завьялове, ни усталости, ни раздражения на Марину. Весь мой опыт, вся логика, вся человеческая рассудочность были сметены одним-единственным, пульсирующим в такт сердцу словом: ПАРА.
Оно било по внутренностям, как колокол. ПАРА. ПАРА. ПАРА.
Инстинкт. Древний, первобытный, тот самый, что ведёт волка через снега и буреломы к единственной, предназначенной ему самке, поднялся из самых тёмных глубин и затопил всё. Он не затмил рассудок — он его уничтожил. Сжёг дотла. Оставил только одно, кристально чистое, неоспоримое знание: ОНА ЗДЕСЬ.
Я отпустил столик и поплыл вперёд, движимый не ногами, а этой силой, этим магнитным притяжением. Я не видел толпу, не слышал музыку, не замечал удивлённых и испуганных взглядов, которые бросали мне вслед. Мир сузился до тоннеля, в конце которого сияла одна-единственная цель. Запах становился с каждым шагом сильнее, гуще, невыносимее и божественнее одновременно. Он сводил с ума. Лишал воли. Лишал разума. Я был уже не Никитой. Я был животным на охоте. И добыча была моей по праву судьбы.
И вот, барная стойка. И она.
Мир на мгновение проявился, чтобы я мог её увидеть. Миниатюрная. Сидящая на высоком барном стуле, она казалась ещё меньше, хрупкой, почти игрушечной. Поза была расслабленной, одна нога чуть покачивалась в такт неспешной мелодии, что лилась из колонок в этой части зала. В руке она держала бокал с ярким, розовым коктейлем, украшенным долькой лайма. Она поднесла его к губам, потягивая через соломинку, и её взгляд был рассеянно устремлён куда-то в пространство за стойкой, в отражение бутылок в зеркале. Она была погружена в свои мысли, в свой маленький, человеческий мирок, абсолютно не подозревая, что стала эпицентром вселенского шторма.
И этот контраст — её безмятежность и бушующий во мне ураган — сводил с ума окончательно. Запах, исходящий от неё, ударил в нос с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Это был тот самый, чистейший источник. Фиалки, бумага, её кожа, её волосы… Её сущность.
Контроль испарился. Последние остатки человеческого «нельзя» рассыпались в прах. Я не подошёл. Я придвинулся. Оказался прямо за её спиной, настолько близко, что тепло её тела коснулось моей груди сквозь тонкую ткань её футболки и моей рубашки. Голова сама, повинуясь невыносимому желанию, наклонилась. Я уткнулся лицом в её волосы. Они были шелковистыми, прохладными, и пахли… о боги, они пахли ею. Той самой смесью, что сводила с ума. Волк внутри захлебнулся от блаженства, издав глубокий, довольный, почти мурлыкающий рык, который, к счастью, остался лишь вибрацией в моей груди. Я вдохнул глубже, зарываясь носом в её прядь, и мир перевернулся.
Она вздрогнула. Всё её маленькое тело содрогнулось от неожиданности, от вторжения, от электрического разряда, который, должно быть, пронзил её при моём прикосновении. Это дрожь, эта реакция на меня, на мой запах, на моё присутствие, добавила масла в огонь. Инстинкт ликовал: ОНА ЧУВСТВУЕТ! ОНА РЕАГИРУЕТ!
Я медленно, словно в трансе, обошёл её и встал сбоку, отрезав ей путь к бегству (хотя мысль о том, что она может захотеть бежать, пронзила сердце ледяной иглой). Моя рука, огромная, с прожилками, с силой, способной крушить, сама протянулась к ней. Не для рукопожатия. Для захвата. Для принятия дара, который, как я уже знал, принадлежит мне.
— Потанцуем?
Голос. Мой собственный голос. Я едва узнал его. Он был чужим, низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, от жажды, от возбуждения, которое тугим узлом завязалось внизу живота и пульсировало в висках. Он звучал как шёпот, но сквозь грохот музыки он, я знал, донесётся до неё. Потому что он был для неё.
Она подняла на меня глаза. Большие, светлые, растерянные и… захватывающие дух. В них мелькнуло замешательство, испуг, вопрос. Но не отвращение. Никакого отвращения. Она замерла на секунду, будто её собственная природа, её человеческое естество, конфликтовало с чем-то глубинным, что откликнулось на мой зов. И потом — кивок. Медленный, почти невесомый, но решительный. Она отложила бокал и положила свою ладонь в мою.
Её рука. Боже, её рука. Она была такой маленькой, хрупкой, тёплой. Моя ладонь полностью поглотила её, её пальчики едва доставали до моих суставов. Контраст между моей силой и её уязвимостью был настолько острым, что вызвал прилив не только желания, но и чего-то дико нового, незнакомого — яростного, всепоглощающего желания защитить. Сжать чуть крепче, и