Вторая моя рука нашла её талию. Лёгкое, почти невесомое прикосновение обернулось шоком. Под тонкой тканью я ощутил изгиб, тепло, жизнь. И тогда я притянул её. Не пригласил, а притянул. Прижал к себе так, что между нами не осталось и сантиметра воздуха. Её спина упёрлась в мою грудь, её мягкие волосы коснулись моего подбородка.
И в этот миг… случилось чудо. Весь грохочущий мир «Эдема» — музыка, смех, крики, гул голосов — отступил. Он не просто стал тише. Он исчез. Осталась лишь тишина, наполненная биением двух сердец — её частого, испуганного, и моего тяжелого, яростного. Осталось пространство, ограниченное теплом наших тел. И запах. Её запах, теперь смешанный с моим, создавая ту самую, единственную возможную гармонию.
— Наконец-то… — прошептал я в её волосы, и это было не слово, а стон облегчения, вырвавшийся из самой глубины души, из той её части, которая томилась и ждала, сама не зная чего, все двадцать восемь лет моей жизни.
Возбуждение, до этого тлеющее, рвануло вверх, как пламя, залитое бензином. Оно накатывало волнами, каждая сильнее предыдущей, смывая последние следы чего-либо, кроме животной потребности. Джинсы стали невыносимо тесны, сковывая, подчёркивая каждый сантиметр готовности тела, которое уже откликнулось на неё с первобытной прямотой. Кровь гудела в ушах, пульсировала в висках, стучала в том месте, где моя ладонь ощущала биение её сердца через тонкие рёбра.
Мы медленно раскачивались на месте, не танцуя, а просто сливаясь в одно целое под какую-то плавную, томную мелодию. Но я уже не слышал музыки. Я слышал только её прерывистое дыхание, чувствовал лёгкую дрожь, всё ещё бегущую по её спине. Мои мысли, вернее, то, что от них осталось, были хаотичным, инстинктивным вихрем.
Моя. Только моя. Никогда не отпущу. Нужно увести. Сейчас. Немедленно. Увести отсюда, куда-нибудь, где темно и тихо. Где пахнет мной. Где смогу… Образы, дикие и откровенные, проносились в сознании: как я прижимаю её к стене, как мои губы находят её шею, как зубы смыкаются на том месте, где пульсирует жизнь, оставляя там свою отметку, свою печать, своё клеймо. Метка. Древний, священный ритуал. Чтобы каждый, кто посмотрит на неё — человек или волк — сразу понял: она занята. Принадлежит. Защищена. Моим запахом, моей силой, моей жизнью.
Я прижал её ещё крепче, едва не подняв от пола, и снова вдохнул её запах, уже смешанный с моим потом, с моей яростью обладания.
— Больше не отпущу… — слова лились сами, шёпотом, полным кромешной, непоколебимой уверенности. — Моя… Понимаешь? Только моя. Никуда тебе теперь от меня не деться. Никуда.
Я готов был на всё. Снести стены этого клуба, разорвать в клочья любого, кто посмеет приблизиться, вынести её на руках сквозь эту толпу, как трофей, как высшую награду. Я был готов убить и умереть в один миг. Ради того, чтобы укрыть её в своих объятиях. Ради того, чтобы спрятать от всего враждебного мира, который вдруг показался полным угроз. Ради того, чтобы сделать её безопасной. Своей. Навсегда.
В этом мгновении не было ни прошлого, ни будущего. Не было стаи, бизнеса, долга. Была только она, её запах, её хрупкость в моих руках и всепоглощающая, первозданная ярость инстинкта, нашедшего свою цель.
Глава 5
Настя
До «Эдема» мы добрались, когда городские часы уже готовились пробить полночь, а ночь в самом центре только раскачивала свои чёрные крылья, готовясь к полёту. Такси высадило нас у самого входа, и даже снаружи клуб бился в конвульсиях света и звука. Через массивные двери, которые каждые несколько секунд распахивались, выпуская клубы прохладного воздуха и обрывки смеха, вырывался настоящий рёв — не просто музыка, а единый, пульсирующий гул, словно в груди у гигантского механического зверя.
Я потянула за собой Лику, всё ещё немного задумчивую, но уже не сопротивляющуюся. Мы проскользнули внутрь, и стена звука ударила в нас с такой физической силой, что на мгновение перехватило дыхание. Это было не просто громко. Это было всепроникающе. Бас бил прямо в диафрагму, заставляя внутренности вибрировать, а высокие ноты звенели в ушах, сливаясь с криками и смехом. Воздух, прохладный у входа, уже в трёх шагах вглубь стал тёплым, густым, почти осязаемым. Он пах дорогим табаком с летней террасы, сладкой газировкой из коктейлей, женскими духами всех мастей и подноготной ночи — возбуждением, потом, ожиданием.
Свет не освещал — он атаковал. Лазеры, словно острые синие и красные клинки, рассекали дымную мглу, выхватывая на долю секунды мелькающие лица, блеск страз, бокалы в поднятых руках. Прожектора бежали по стенам, заставляя мерцать зеркальные панели, а откуда-то с потолка лился фиолетовый и розовый поток, окрашивая всё в нереальные, акварельные тона. Это было ослепительно, оглушительно и… заразительно. Казалось, сама энергия толпы, её коллективный выплеск, поднималась вверх, как вибрирующее тепло, и обволакивала тебя, заставляя сердце биться в такт этому всеобщему безумию.
— Ну что, принимаем удар на себя? — крикнула я Лике прямо в ухо, чувствуя, как собственные плечи уже начинают непроизвольно двигаться в такт музыке.
Она улыбнулась, кивнула, и я, крепко ухватив её за руку, как якорь в этом бушующем море из тел, начала прокладывать путь к спасительному островку — бару. Пришлось потрудиться: расталкивать локтями беззлобно покачивающихся людей, извиняться, лавировать между столиками, где уже вовсю шло своё, более интимное веселье. Лика шла за мной, как на буксире, её глаза понемногу расширялись, поглощая картинку.
Наконец, мы «приземлились» у длинной, сверкающей подсветкой барной стойки. Бармены двигались с грацией жонглёров и скоростью роботов. Мы, не теряя времени, заказали две маргариты — классические, с солью на бокале, ледяные. Когда бокалы оказались в наших руках, прохладные и тяжёлые, мы синхронно подняли их, чокнулись без слов (слова всё равно было не слышно) и сделали первые, долгие глотки. Кисло-сладкая прохлада ударила в нёбо, прошлась огненной дорожкой текилы по горлу и приятно разлилась теплом внутри. Я закрыла глаза на секунду, позволяя алкоголю и атмосфере делать свою работу — растворять остатки дневного стресса, смывать липкие воспоминания о крике Коршунова и жалких глаз Царева.
Прислонившись к стойке, мы начали осматриваться. Теперь, с напитком в руке, всё казалось не таким враждебным, а скорее захватывающим. Танцпол, расположенный ниже уровня бара, был похож на