Именно это, видимо, и заметила Марина. Она подошла ко мне неслышно, обойдя диван сбоку, и опустилась на свободное место рядом, так близко, что её бедро почти коснулось моего. Запах её парфюма — тяжёлый, сладковато-пряный, с явными нотами пачули и чего-то животного, что она, вероятно, считала соблазнительным, — накрыл меня волной. Мой волк внутри насторожился, не рыча, но отчётливо поморщившись. Этот запах всегда казался ему неестественным, нарочитым, как маска.
— Ник… Ты в порядке? — её голос прозвучал тихо, с подкупающей, натренированной заботой. Она наклонилась так, что её губы оказались в сантиметрах от моего уха, и её дыхание, тёплое и влажное, коснулось кожи. — У тебя какой-то… странный вид. Весь вечер ты будто не здесь. Что-то случилось?
Я медленно повернул к ней голову. Её лицо было искусно освещено приглушённым светом ложи: большие, подведённые чёрным глаза смотрели с показным участием, алые, надутые от инъекций губы были слегка приоткрыты. Она умела выглядеть искренней. Даже волчиха внутри неё умела подстраиваться, играть на человеческом поле. Но я знал её слишком долго и слишком хорошо. Марина из стаи, мы вместе росли. Она всегда видела во мне не просто друга или сородича, а приз. Бету. Потенциального сильного партнёра. И её интерес ко мне всегда был чётко просчитан, как дипломатический манёвр.
На мгновение у меня возникло дикое, почти ребяческое желание. Выложить всё. Рассказать про Завьялова, стоящего в переулке, про его серое от страха лицо, про дочь, про эту тошнотворную смесь жалости и расчёта, которая теперь клокотала у меня внутри. Про то, что даже здесь, в своём клубе, среди своих, я чувствую себя немного грязно.
Но я сдержался. Показать Марине слабину — всё равно что бросить окровавленный кусок мяса в вольер к хищнице. Она не успокоит, не поймёт. Она воспользуется. Она увидит в этом возможность втереться, «поддержать», закрепиться.
— Всё нормально, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Я даже сделал слабую попытку улыбнуться. — Просто жизнь на работе подкинула сегодня не самых приятных сюрпризов. Дела, знаешь ли. Ничего смертельного.
— А, дела… — она протянула это слово, и в её глазах мелькнуло разочарование, быстро прикрытое новой волной слащавой заботы. Её рука легла мне на плечо, пальцы начали совершать мелкие, круговые поглаживающие движения через ткань рубашки. — Если что-то нужно, Никит, ты же знаешь… Я всегда могу помочь. Всегда. Для тебя — на всё готова.
Её улыбка в этот момент действительно была наполнена теплом. Искусственным, как свет от диммера, но способным на секунду обмануть. И в эту секунду до меня дошло что-то простое и грустное. Может быть, не всё в этой жизни решается деньгами, связями или силой. Иногда человеку, даже такому как я, который привык быть щитом и решением для всех, нужно всего лишь понять, что он не одинок в своей усталости. Что кто-то видит не бету, не владельца клуба, а просто Никиту, у которого тоже может болеть голова от проблем. Пусть даже этот «кто-то» — Марина с её далеко идущими планами.
Но это мимолётное, почти философское озарение было немедленно сметено физической реальностью. Её прикосновение. Ладонь на моём плече. Поглаживания. Сначала они казались просто жестом утешения, но почти сразу в них проявился иной, хорошо знакомый оттенок. Собственнический. Ищущий. Претендующий.
От этого прикосновения стало резко, до дрожи неприятно. Не как от угрозы, а как от чего-то липкого, назойливого, нарушающего личные границы. Волк внутри заурчал предостерегающе, не потому что она была опасна, а потому что она вторгалась. Моя собственная человеческая часть среагировала не менее бурно — по спине пробежали мурашки отвращения. Я не раздумывая, резким движением плеча сбросил её руку.
— Никит! — в её голосе прозвучала неподдельная обида, смешанная с кокетливым упрёком. Она призывно облизнула свои искусственно увеличенные губы, сделав это так театрально, что у меня внутри всё перекосилось. — Ну зачем ты так? Ты же прекрасно знаешь, что я ради тебя… на всё готова. Абсолютно на всё.
В её словах был прямой, неприкрытый намёк. Он висел в воздухе между нами, густой и нездоровый, как её парфюм. Всё её «сочувствие» испарилось, обнажив привычную, наждачную настойчивость.
— А мне всё не надо! — отрезал я, и мой голос прозвучал грубее, чем я планировал. В нём прорвалось всё накопленное за день раздражение: и на Царева, и на Коршунова (о чём я лишь смутно догадывался через связь с Настей, но чувствовал как общий фон раздрая), и на эту грязную сделку в переулке, и теперь — на это притворное, удушающее внимание.
Она не отступила. Её глаза блеснули азартом, будто моя грубость была лишь очередным уровнем в игре, который нужно пройти.
— Так ты скажи, что надо, — прошептала она ещё слаще, и её рука снова потянулась ко мне, на этот минуя плечо и опускаясь ладонью на грудь. Её пальцы скользнули вниз, к пряжке ремня. — Я сделаю. Всё, что захочешь…
Это было уже слишком. Грубо, нагло, без намёка на уважение. Взрослая волчица, ведущая себя как течная юниорка, не способная уловить ни одной запрещающей ноты. Во мне что-то сорвалось.
— ХВАТИТ! — мой рык не был громким, но он прозвучал низко, с тем самым обертоном беты, который заставляет молодняк прижимать уши и отползать в угол. Я не просто оттолкнул её руку, я грубо, почти швырком отпихнул её саму от себя, так что она отлетела на полдивана, на мгновение потеряв равновесие и изобразив на лице шокированное непонимание.
В ложе наступила секундная тишина. Разговоры оборвались. Ваня, Алекс, Кирилл — все покосились на нас. Никто ничего не сказал. В воздухе повисло понимание: это не ссора, это установление порядка. Альфа Кирилл лишь приподнял бровь, его взгляд скользнул с меня на Марину и обратно, оценивающе. Он не вмешивался.
Только Вика, сидевшая чуть поодаль, нарушила молчание. Её голос, обычно мелодичный и легкомысленный, прозвучал резко и деловито:
— Мариш, а сходишь со мной? В дамскую. Мне помочь кое с чем нужно.
Это был очевидный, благородный способ вытащить её из ситуации, дать всем остыть.
Марина, оправившись, бросила на меня взгляд, полный ярости и оскорблённой гордости.
— Иди одна, — цыкнула она, не глядя на