— Дети это святое, они не в счёт, — глаза Григоряна заблестели особой нежностью, — рожай с любимой бабой без раздумий, сразу как выйдешь, делай это смело и живи на полную катушку. Ты же лучше нас, Гур.
Вартан хватает мою ладонь и своими ладонями крепко ее сжимает.
— Найти бы её, эту бабу, — хмыкаю пространственно, бросив предостеригающий взгляд на Вартана. Никакой тени не должно пасть на Еву, ни полунамека. Если она в безопасности, то я не сделаю ничего, чтоб этот баланс силы нарушить.
— Так что пока ничо не остается, как по вашим скулить. Вот выйду, заберу всю толпу к себе. Если Илюха склеит Элю, я не виноват, — смеюсь, вспоминая об их особой дружбе.
— Да хоть на неделю. А мы на моря сгоняем, — ржет Варта.
— Кому что, а тебе лишь бы жопу погреть у водички, — смеюсь в ответ, но тут дверь за спиной открывается. Видно, стало слишком весело, и «убийца веселья» пришел вернуть меня в мою клетку.
— Блядь, — ругаюсь раздраженно.
— Давай, братан, не кисни, выйдешь — нажремся как свиньи и неделю выкисать не будем.
— В пень бухло. Я бы убил за стейк.
— Мало убил, Бероев? — хмыкает за спиной конвойный, и мой взгляд чернеет. — В камеру.
После прихода Вартана время стало тянуться еще медленнее. Стало совсем тухло. Свиданий больше не разрешали, никого не пускали, ничего не передавали. Прокатили на следственный эксперимент ещё раз. Я стоял, окидывал взглядом местность, и в голове пустота. Ничего совсем не помню. Совсем. И сказать им мне нечего. А раз нечего, то и все поблажки кончились. Никаких свиданий, ну и вот это вот все.
Одна мысль грела. Ева в порядке. Ждет. Четыре буквы в этом ценном слове. Я ни секундой не сомневаюсь, что Стася курирует мою малышку на ура и не дает ей хандрить сильно. Невозможность любого контакта с ней убивала. Все в этом адском месте меня убивало, и чем дольше я был здесь, тем глубже погружался во тьму, и тем тяжелее было сохранять свет и рассудок.
Когда выпал снег, я понял, что близится Новый год. У нас в городе он вечно числа после пятнадцатого декабря выпадает. И это удручало все больше и больше.
Новый год мы всегда встречали шумно. Огромной компанией, со всеми детишками. Весело и задорно. В этом году меня не ждет ничего. Только пустота, тьма, и надежды на то, что лучшее все же впереди.
— Бероев, на выход, с вещами, — распахивается дверь в камеру, а на пороге появляется самодовольная рожа полицая.
Я не верю в то, что услышал. Но повторять дважды мне не надо. Хватаю пожитки и следую за ним.
На пропускном пункте меня ждут вещи, а сверху мой амулет.
— Молись на друзей, — хлопает по плечу и протягивает мне сигарету, — отмолили тебя у костлявой всеми известными способами. На тебя готовилось покушение при переводе в общую камеру.
Я передумываю брать из его рук сигарету. Ну, нахер. Хватаю амулет нервно, и возвращаю его на место. Вот теперь порядок, и дышится по-другому.
— Я всегда на них молился, — бурчу, переодеваясь в нормальную одежду.
Сказать этим воякам мне нечего, лучше смолчу. Нахрен их всех. Пулей вылетаю из опостылевшего серого здания и, не оборачиваясь, четким шагом иду вперёд, а куда и сам не знаю. Ничего не вижу вокруг. Только спустя шагов сто слышу скрип снега. И словно оживаю.
Замедляю шаг и прислушиваюсь. Голос Федора за спиной.
— Далеко бежать собрался? сегодня работаю Сантой, на носу Рождество, у меня, правда оленей нет, но мой внедорожик быстро домчит нас к твоей даме. Устраивает план?
Сперва застываю, как истукан, потом оборачиваюсь, широко улыбаюсь и сжимаю Федю в объятиях.
— От души. Не будем терять ни секунды.
Федор кивает на припаркованное авто, я едва не вприпрыжку мчу туда. К ней, скорее к ней, остальное потом.
Хотя помыться бы сперва не помешало.
— Федь, — спрашиваю озадаченно, — сильно паршиво выгляжу? Может в душ сперва? А то испугается еще.
— Гур, парень, если нужен ей, сама отмоет и отогреет, залижет раны. Вот и проверишь.
— Умеешь ты воодушевить, — хмыкаю нервно.
Тачка выруливает к знакомому дому за городом. Анастасия умничка, забрала под свое крыло в максимально комфортные условия. Сам помогал Саге проектировать и строить эту красоту, люблю этот дом.
Федя высаживает у ворот и добродушно улыбается:
— Дальше сам. Удачи, парень.
Я не сдерживаю улыбки в ответ. Захожу на территорию, которая похожа на зимнюю сказку. Шумно выдыхаю. Есть ощущение нереальности происходящего. И до последнего не могу поверить, что вот-вот увижу ее.
Стоило лишь толкнуть дверь, как послышались шаги. Бежит смело, видимо, Стася ее навещала часто. Надеюсь, они подружились. Потому что нам дружить семьями, как себе хотят.
— Сюрприз, — улыбаюсь, как лис, как только Ева выглядывает.
— Гурам! — вызжит от неожиданности и виснет на моей шее, целует жадно и не даёт толком войти.
Едва получается затолкать нас в дом, захлопнуть дверь.
— Не отпущу, — кусает мне губы и всхлипывает от волнения.
Сам жадно сжимаю ее в ручищах, улыбаюсь так широко, что, кажется, щеки треснут. Ждала. Ласточка моя. Снова сжимаю, кажется, задушу её сейчас. И целую, потому что не могу отказать себе в удовольствии. Целую жадно, до умопомрачения, в то время как ноги идут вперед в сторону ванной абсолютно самовольно. Лишь оказавшись в ней, я извиняюсь.
— Прости, малыш, я грязный весь, я нормально не мылся месяца три. Мне физически необходимо сначала сюда.
— У меня для тебя есть подарок, я не могла дождаться этого дня. Ты любишь подарки? — лепечет сбивчиво и виснет на моей шее ещё рьянее, мешая мне нас раздевать.
— Ты мой главный подарок, — целую егозу, которая повисла на мне, как обезьянка. Это умиляет что пиздец, аж яйца сводит. Но я не мыл их нормально слишком давно и пока не приму полноценный душ не могу насладиться ей.
— Ты со мной туда? Или подождешь? Я вонючий, предупреждаю сразу.
Делает шаг назад и улыбается, когда указательными пальчиками тянется к лосинам, поддевает резинку и, виляя бедрами и не разрывая зрительного контакта, стаскивает их к ступням и перешагивает. Черт, это какая-то пытка!
— Тунику и остальное сам, — вжимается в меня всем телом и мурлычет, соприкасаясь носами.
— Убить меня решила, — хмыкаю невесело, потому что в теле начинается бунт. Но я тверд в своем решении. Сначала душ, потом дессерт.
— Чертовка, — рычу у ее губ, хватаю тунику и тяну вверх. Взгляд жадно цепляется