Выбравшись из последних холмов на простор, река замедляет свой бег, окончательно сменяя горную резвость и непоседливость на степенность и размеренность. Впрочем, течение всё равно остаётся достаточно быстрым, к тому же появляется коварный северо-западный ветер, налетающий словно из ниоткуда, и способный резким порывом легко опрокинуть даже крупное судно. Считалось, что лучшие из речных лоцманов и шкиперов рождаются именно здесь, среди многочисленных островов, островков и плавней на причудливо меняющей направление Бистрице.
В нижнем своём течении река, будто устав от салочек с рощами и оврагами, принимается течь строго по прямой, берега её вновь становятся холмистыми, и на них, подступая к самой воде, выстраиваются плечом к плечу деревеньки. В серо-стальные воды Бистрицы смотрит бесчисленное множество садов, и в конце лета ветви склоняются чуть не к самому потоку под тяжестью созревших плодов. Здесь выращивают в основном сливы, так что весной вся гладь реки превращается в сплошной ковёр из белых и нежно-розовых лепестков, осыпавшихся с цветущих деревьев. Течение увлекает их за собой, и цветы, распустившиеся под ласковым солнцем в столетиями не менявших свой уклад сёлах, через несколько дней оказываются под чередой мостов Города. Тут Бистрица ещё раз показывает, что она всё-таки рождена горной рекой: у Воробьиного острова её поток превращается в множество водоворотов и быстрин, сливаясь с водами могучего Зема. Бело-розовая пена сливовых цветов мелькает в последний раз в серо-стальных струях, и навсегда исчезает в тёмных, почти чёрных волнах, которые продолжают вечный путь к морю.
На высоком каменистом холме у места слияния двух рек тысячу лет тому назад была выстроена грозная крепость, а всего какую-то сотню лет назад один из её прежних посадов – раскинувшийся вдоль правого берега Бистрицы район Стари Барич – превратился в сердце Города. Сюда отправлялся торговец, задумавший открыть роскошный магазин доставляемых из-за моря товаров. Здесь состоятельный застройщик подыскивал место под доходный дом в только что вошедшем в моду стиле модерн. Стари Барич днём и ночью наполняли гул голосов и звуки музыки из многочисленных кафе и ресторанчиков, а на длинной набережной, бывшей одновременно и главной улицей всего района, никогда, казалось, не прекращалась погрузка и выгрузка, ведь до Города по Зему поднимались даже некоторые морские суда.
* * *
– …и мы в своём стремлении подражать соседям ровным счётом ничего нового не придумали. Это всё, знаете ли, типично.
– То есть?
– То есть если вы, друг мой, отправитесь в любую из столиц, имеющих хотя бы столетний возраст от момента основания, то непременно отыщите там целый ворох подобных же побасенок. Кое-где эти городские легенды даже печатают и продают по медяку за листок. Удивляюсь, как у нас ещё не попытались воплотить такую прибыльную идею.
– По-вашему, это плохо? – молодой человек отставил чашечку с недопитым кофе и, склонив голову, в какой-то растерянности смотрел теперь на собеседника. Тот нарочито медленно взял со стола свой стакан, покачал его в руке, заставив зашуршать положенные в напиток кубики льда, затем отпил глоток и долго его смаковал. Этот, второй, был старше, во всклокоченных волосах уже щедро пробилась седина, а вздёрнутые вверх брови с резкими острыми уголками придавали его сухощавому лицу какое-то демоническое выражение. Наконец, оставив в покое стакан, он с видом терпеливого воспитателя заговорил:
– Меня раздражает не сама идея, а то, что мы даже не пытаемся отыскать нечто своё. Зато с радостью копируем чужое, причём уверены, что заграничное априори лучше, умнее и вернее. Тот факт, к примеру, что под Цитаделью есть пещеры, которые выдолбили там наши с вами пращуры ещё во времена, когда ни о каких римлянах и слыхом не слыхивали, ровным счётом никого не заботит. Зато едва находится огрызок трубы от римского туалета – и мы готовы создать вокруг него целый музей. То же самое с вашими genius loci. У наших предков были собственные представления и собственные названия для подобных явлений и вещей, но мы берём латинское – потому что оно, видимо, лучше продаётся восторженным барышням, приезжающим на каникулы. А ваши приятели с Шеширской, эти вот нищие художники и поэты, готовы малевать за гроши каких-то мифических рыцарей и сочинять вирши про то, как «под сенью вод уснул дракон…». Тьфу.
Молодой человек поправил запонку и стряхнул с рукава невидимую пылинку, собираясь с мыслями:
– Знаете, но ведь, в конечном счёте, не важно, как именно называть. Вы же не станете отрицать, что у многих мест есть своя особая атмосфера, и что в таком случае дух места…
– Стану. Стол, – мужчина для весомости пристукнул по столешнице костяшками пальцев, – всегда стол, стоит ли он здесь, на Стари Барич, на Шеширской или на Михайлова. Стул – всегда стул. Ложась спать в кровать, вы будете спать и видеть сны, даже если эту кровать поставить на баржу и пустить по Зему. Человек ест, работает и вообще живёт в целом одинаково, что здесь, у нас, что где-нибудь за океаном. Разве что отличаются некоторые привычки, цены, да качество товаров, но это к вашей атмосфере не имеет ровным счётом никакого отношения. И продолжая рассуждать в том же духе, что, дескать, каждое место особенное, и что-то эдакое можно почувствовать, находясь только там и нигде более, мы с вами рискуем забраться в дебри, куда путь заказан всем, кроме душевнобольных.
– А вот Матьяш с вами не согласен…
– Так он как раз душевнобольной.
Молодой человек отрицательно завертел головой.
– Может быть, сейчас его и в самом деле принимают за помешанного, но ведь он начал рисовать своего genius loci ещё в то время, когда все с не меньшей уверенностью считали его вполне здравомыслящим и весьма перспективным художником.
– А теперь он шастает по Стари Баричу и малюет мелком на стенах своего чудика. Я вот, к примеру, даже не могу уразуметь, что это такое – то