Месяц после этой встречи Марко ходил сам не свой, вспоминая короткое время счастья и тут же доводя себя до крайнего уныния. Он снова и снова прятался по вечерам за клипером и, затаив дыхание, любовался Юлией, пока темнота окончательно не скрывала в своих мягких лапах балкон, и женщины Николичей не уходили во дворец. Порой ему казалось, что взгляд девушки как будто выискивает что-то у городских пристаней, то быстро перебегая от корабля к кораблю, то вдруг наполняясь томной скукой. В такие мгновения сын рыбака особенно робел и немедленно утыкался носом в сети, более всего боясь – и более всего желая – встретиться вновь глазами с той, за улыбку которой готов был расстаться с жизнью.
Минул год, и весной в город пришли санторинские корсары, давние союзники здешних капитанов. Суда их истрепали бури, в боях с янычарами султана полегло немало воинов, и потому на корабли лихой вольницы, стоявшие под погрузкой припасов, готовы были принять всякого, кто жаждал послужить общему делу, стяжать славу и добычу. Две недели корсарский флот провёл в бухте, а когда отчалил с новыми снастями, пополнив запасы пороха и провианта, среди низкорослых смуглых жителей Архипелага мелькало немало молчаливых, дублёных на солнце горожан в их пёстрых кушаках и расшитых шапочках. Многие дома не досчитались тогда мужчин, ушёл с вольницей и Марко, а с ним – подмастерье кузнеца Влад, сын сапожника Матьяш и каменщик Горан.
Корсары рассказывали о несметных богатствах, которые падают под ноги тем, кто достаточно смел, чтобы шагать по вёслам султанских галер и без лестниц взбираться на крепости восточного властелина. О том, как самые отчаянные и прославленные из вольницы собирали собственные флотилии, как сражались по всему великому морю и пировали в домах знатных вельмож, принимаемые наравне с прочими почётными гостями. Тогда-то Марко и решил, что если есть на свете хоть единственный шанс получить Юлию – то шанс этот в лабиринте Архипелага.
Но миновали не год и не два, а трижды по десять лет. Вскоре после ухода флотилии разразилась большая война, целые страны были опустошены наступающими и отходящими армиями, тысячи и тысячи солдат сложили свои головы, по незасеянным полям гулял ветер, завывая в чёрных развалинах сожжённых замков и обугленных остовах деревенских домиков. Над городом, как и прежде, развивалось знамя Льва, хотя дважды к его стенам подступали войска султана – и дважды защитники своим мужеством и волею небесных покровителей опрокидывали врага в зелёные волны бухты.
Купцы и капитаны, возвращавшиеся из опасных плаваний в дальних краях, привозили среди прочих былей и небылиц рассказы о санторинской эскадре. Корсары лютовали по всему побережью султанских владений, от ворот в океан на западе до густой сети островов на востоке, и порой от одного их имени бежали гарнизоны фортов, а города сами открывали ворота и сдавались на милость грозной вольницы. Впрочем, фортуна была переменчива – захваченный в плен, погиб на крюке в султанской столице пиратский адмирал Деметриос Карагеоргис. Принявший после него командование толстый Заридис Полуха сложил голову в сражении под Терибурну. После эскадру возглавил молодой, но лютый в боях шкипер, имени которого никто почему-то не знал – сказывали, что корсары считают его имя талисманом и не произносят вслух, чтобы не спугнуть удачу.
Ещё сказывали, что новый адмирал был уроженцем бухты, а не санторинского Архипелага. Это он вывел флагманский галиот из-под огня турецких галер, сумел собрать вокруг себя остатки флотилии и скрылся с уцелевшими корсарами в лабиринте островов. Это он, всего год спустя после разгрома при Терибурну, с удвоенным в числе флотом появился у безмятежного побережья султаната, сметя вихрем стали и огня три крупных города и пустив на дно десятки галер. Освобождённые невольники частью пополнили его команду, частью же устремились вглубь страны, разграбляя селения и уничтожая небольшие крепости, и лишь спустя полгода восстание рабов с огромным трудом удалось подавить.
Долгое время Архипелаг, где на каждый остров сто бухт, а на каждую бухту десять проливов, давал надёжное укрытие корсарам, но однажды мирный договор султана с правителями Запада, подписанный в городе, где никогда не знали даже запаха морской воды, покончил и с войной, и с грозной вольницей. Часть санторинских корсаров ушли в самое сердце островов, продолжая грабить восточных купцов уже на свой страх и риск; большинство же отправилось по домам – в города и безымянные деревушки вдоль всего побережья – и холодной зимой, когда даже у пирсов города плавали солоноватые льдинки, в бухту пришли три корабля.
На их мачтах развевались знамена исчезнувшей санторинской флотилии: на белом поле чёрный тритон с трезубцем, плывущий по волнам – но на самом большом в дополнение к этому стягу висел ещё один. Гордо дыбился на нём золотой Лев, однако щит в его передних лапах был чёрен, словно ночь. Так с основания города отмечали тех, кто требовал судить их не по рождению, но по делам.
Вопреки обычаю, корсары не высыпали на берег весёлой ватагой, заполонявшей портовые кабачки и бордели. Чинно, словно регулярное войско, экипажи прошли по сходням и выстроились на главном пирсе. Последним на причальные камни ступил грузный седовласый мужчина с широкими мощными плечами и короткими руками, ладони которых покоились на рукоятках сабли и кинжала. Горожане, столпившиеся вдоль пристани, с интересом всматривались в непривычно замерший строй корсаров и в резкие черты лица их предводителя, заострённые ветрами и морем, с мелкими шрамами, врезавшимися в щёки, нос и подбородок.
Отряд молча промаршировал по пирсу и, чеканя шаг, поднялся по петляющим улочкам до главного собора. У входа парадный строй рассыпался: корсары срывали головные платки и расшитые шапочки, тихо разбредались по храму, а следом внутрь повалили горожане. Их предводитель, на голову выше любого из своих санторинцев, а с ним ещё трое таких же великанов – включая знаменосца, склонившего у алтаря стяг со Львом и чёрным щитом – замерли в центре собора. И лишь когда последние удары колокола, призывавшего людей в храм, затихли в утреннем морозном небе, предводитель корсаров с товарищами опустились на одно колено.
– Милости, отче, – громко, так, что эхо гулко прошло под сводами собора, произнесли в один голос все четверо и склонили головы.
Старый протоиерей, разменявший на посту настоятеля главного городского храма пятый десяток, чинно положил ему руку на голову, покрыв широким рукавом – и предводитель корсаров заговорил. Исповедь его была больше похожа на летопись грозных побед: глядя в истёртые мраморные плиты пола,