– Ну, смотри, смотри… Эх, намудрили-то… В бадейке оно б проще было.
Кот легонько дёрнул хвостом и принялся за вторую лапу.
– А я что, я и говорю. Учиться вот приходится. А как же. Люди меняются – и ты меняйся. Лишь бы не для лени, вот оно что!
Кот покосился на человечка и, скрутившись, принялся вылизывать шёрстку на спине.
– Ну, понятное дело. Они-то молодцы. Ежели б ленились – то я уж!..
Кот вдруг настороженно замер. Человечек вслед за ним оборвал свой монолог на полуслове и прислушался. Потом торопливо погладил кота по голове и ткнул пальцем в таймер:
– Пригляди. Сейчас вернусь.
Где-то в глубине дома заворочался во сне ребенок, засопел, словно собираясь заплакать спросонок – но тут же вновь ровно задышал, засыпая. Пару раз тихо скрипнула качка, потом по полу глухо протопали маленькие мохнатые ноги.
– Пусть поспят, нечего им вскакивать, завтра работы много, – пояснил домовой на вопросительный взгляд кота. – А сон дурной я убрал, не побеспокоит больше маленького.
Два лохматых силуэта снова уселись перед стиральной машинкой, чуть очерченные зеленоватым свечением панели управления.
История тридцать четвёртая. «Дельфин и дева»
Это случилось давно, в городе, что стоял у моря. По крутому склону карабкались вверх каменные домики и мощёные улочки, далеко в залив пятью пальцами сильной руки протянулись здешние пирсы. День и ночь к ним причаливали торговые и военные корабли, а между большими судами сновали рыбацкие баркасы и лодочки, на которых загорелые, с солью в волосах, мужчины разбирали сети с уловом.
Каждое из знатных семейств города занимало свой дворец с просторным тенистым садом. Над воротами владений непременно помещался искусно высеченный в камне и раскрашенный герб, а над главным входом, укрытый пальмами и акациями, обязательно имелся широкий балкон. По вечерам на него выходили женщины рода – от седовласых матрон до маленьких девчушек – подышать морским воздухом и понаблюдать за суетливой жизнью порта.
Знатнее и могущественнее прочих были Николичи, чей не просто дворец, но настоящая крепость, охранял выход с центрального пирса в сердце города. Слуги в распашных кафтанах и лихо сдвинутых на висок круглых шапочках, перепоясанные пёстрыми кушаками и с вышитым на рубахах гербом рода, несли стражу у дворцовых и главных городских ворот. На рукоятях их пистолей и сабель сверкала серебряная насечка, говорившая о богатстве хозяев – ведь семейство владело правом на торг солью и красным мрамором, деревом и мёдом с горных лугов, и каждый пятый корабль, входящий в порт, преумножал золото Николичей.
На женской половине их дворца властвовала прабабушка. Быстрый поток лет давно унёс былое очарование её юности, но острый ум и рассудительность по-прежнему выделяли среди знатных горожанок эту царственного вида женщину. Красота же её перешла к дочерям и внучкам, составлявшим многочисленную свиту, которая заполняла балкон – и самой красивой среди них была Юлия, дочь храброго капитана Матея, младшего из трёх братьев Николичей. Того самого, что раз за разом сходился с галерами султана и пиратскими фелюгами, сея страх по всему южному и восточному побережью моря. Говорили, что Матей не побоялся бы повести свой корабль за край земли, случись к тому нужда, а уж охотников служить под командованием капитана Николича было не сосчитать.
Красавице Юлии прочили блестящую партию: несмотря на юный возраст – ей едва минуло четырнадцать – во дворец уже зачастили сваты от вельмож не только с обоих берегов бухты, но и из чужих краёв за морем. Кумушки у городских фонтанов наперебой пересказывали слухи о богатых подарках от герцога Э., дожа У., господаря М., воеводы Т., но Матей был твёрд: до совершеннолетия руку дочери он не отдаст никому, а будет ей восемнадцать – там и увидим, кто достойней прочих.
Каждый вечер вместе со своими родственницами появлялась на балконе дворца Юлия, и каждый вечер к центральному пирсу причаливала за клипером морской стражи маленькая рыбацкая лодочка, откуда на девушку тайком смотрели полные печали глаза.
Сын рыбака, Марко не был ни знатен, ни богат. Трудом их гильдии кормился весь город, рыбаков уважали не меньше, чем кузнецов или каменотёсов, корабелов и канатчиков – но ни одна из девушек знатных домов никогда ещё не выходила замуж за рыбака. Пресная и солёная вода, холод и огонь не сойдутся, и так было, есть и пребудет в городе, пока здесь чтят и хранят данные от предков законы.
Марко делал вид, что латает сети, раскладывает улов, или же попросту раскуривал короткую глиняную трубочку, а сам во все глаза рассматривал сидящую на балконе красавицу. Для него Юлия была прекраснее всех звёзд на небе, но куда дальше, чем самое маленькое из ночных светил – ведь звёздам случалось подсказывать путь сыну рыбака, а с внучкой Николичей он не осмелился бы даже заговорить.
Пухлый, неуклюжий и застенчивый, Марко порой разглядывал своё отражение в кирасах на прилавке оружейника или в ярких, как солнце, медных пластинках на главных воротах, и каждый раз со вздохом разочарования говорил себе, что такому, как он, нечего искать во дворце Николичей. Вот и нос постоянно облезает на солнцепёке. И коротко стриженая голова какая-то смешная. Руки маленькие, живот большой, а ноги, устойчивые в лодке, на суше делаются вдруг непослушными, и походка его сама собой получается в раскачку, как ступают после долгих плаваний моряки.
Так говорил себе молодой рыбак – и всё же, как драгоценное сокровище, берёг воспоминание о единственном, самом радостном дне в его жизни. В тот раз кухарка Мила, что заправляла всей кухней у Николичей, придирчиво осмотрела на рассвете его ночной улов и велела Марко отнести корзину с рыбой во дворец. Со смесью страха и надежды вошёл парень в кованые ворота, охраняемые четырьмя грозными стражами. Осторожно, боясь нарушить какое-нибудь неписаное правило, добрался до кухонной двери…
И столкнулся с Юлией.
Прабабушка отправила своих младших внучек присмотреть за приготовлениями к званому обеду – пора было девушкам привыкать к роли хозяек. Похожие на стайку ярких птиц, оживлённо беседуя, наследницы рода Николичей выпорхнули в кухонную дверь, ошеломив своим появлением Марко. Юлия шла последней, стараясь вести себя степенно, как и положено благородной даме, повелевающей жизнью дворца. Но озорная улыбка и живые внимательные глаза выдавали разлитые в её крови нетерпение и подвижность юности. На миг, а то и половину мига встретились их взгляды. Смущённый и покрасневший, словно варёный краб, Марко отвесил самый низкий – и самый неуклюжий – из поклонов, а девушка, на