Как раз в этот момент появилась «Рысь». Она сама походила на вулкан: из трубы вырывались снопы искр, кто-то у кочегарки не жалел ни угля, ни самой машины, стараясь развить полный ход. Но вместо того, чтобы бежать прочь от полыхающего острова, яхта на всех парах шла к бухте. С полчаса она кружилась на этом маленьком кусочке океана, подбирая людей и рискуя угодить под сыплющиеся с неба обломки, пока на борт не был поднят последний уцелевший. Капитан развернул судно в открытый океан, и они успели отойти мили на три или четыре, когда второй взрыв окончательно расколол вулкан и весь остров. Солёная вода хлынула в жерло и закипела, поднялось облако горячего пара. Позже, уже на Нуку-Хива, жители Мохо признавались, что не верили в своё спасение и ждали неминуемого конца. А вот он, – яхтсмен кивнул на вход в бар, – не сдался. Велел выбрасывать за борт всё лишнее, разместил детей и женщин внутри. Дочь помогала бинтовать раненых, сыновья вместе с отцом трудились у топки, сменяли друг друга у штурвала. И яхта всё же осталась цела.
Бертран задумчиво глядел прямо перед собой, словно мысленным взором окидывая картину бедствия: погружающийся в океан, разломанный вулканом на куски островок – и крохотное судёнышко, борющееся со стихиями, в отчаянной попытке уйти прочь от разверзающейся бездны. Затем, словно очнувшись, он повернулся к собеседнику:
– Вы сказали, что на Нуку-Хива прибыли сам хозяин, дочь и сыновья?
Капитан допил ром, посмотрел, скривившись, на пустой стакан и отставил его в сторону.
– Жена осталась там, на Мохо-Ити. Видели его шрамы? Первый взрыв вулкана, засыпавший всё вокруг каменными обломками и давший жизнь пожарам, смёл его недостроенный дом – а наступавший огонь очень быстро превратил груду обломков в погребальный костер. Она была в доме, когда тот развалился, будто карточный. Не знаю, кто видел случившееся своими глазами, кроме их семьи, но на архипелаге это пересказывают с такой же уверенностью, с какой сушат копру, зная, что придёт торговая шхуна. Он голыми руками раскидывал горящие доски и балки, пытаясь добраться до жены. Сыновья бросились на помощь, но огонь был слишком сильный, и им пришлось отступить – да и понятно было, что в таком месиве никому не удалось бы выжить. Пытались оттащить отца, но тот будто обезумел, всё пробивался и пробивался через пожар, и только когда дочь закричала, умоляя его остановиться и спасаться – вот тогда он послушался. Думаю, не ради себя, а ради детей.
Молодой моряк судорожно вздохнул. На веранде снова заскрипели доски: в бар поднималась большая компания. Знакомые голоса с яхты показались Бертрану далёкими и нереальными, он всё ещё был во власти услышанной истории. Яхтсмен поднялся, расплатился с хозяином, но вдруг вернулся к столу и, опершись об него, наклонился к Дювалю:
– Мохо-Ити больше нет. От островка осталось всего несколько камней, остальное поглотил океан. Говорят, там, под водой, зреет новый маленький вулкан, который со временем однажды станет островом, или, кто знает, прогремит по архипелагу очередным извержением. На одном из обломков, где прежде собирался построить свой дом этот человек, сейчас стоит высокий крест, вытесанный из белого камня. Не наш, католический, а восьмиконечный, православный. Ну а ему, – капитан снова кивнул на тёмный дверной проём, в котором как раз появились сослуживцы Бертрана, – всегда наливают бесплатно. И всегда приветствуют стоя. В благодарность за сто двадцать восемь спасённых жизней и в память об одной утраченной.
История двадцать вторая. «Огни другой стороны»
Самая первая колея, когда-то начинавшаяся от северных ворот крепости, может быть, и шла строго по прямой – но это было очень давно. Годы основательно искривили ту дорогу, десятки таких же появились со временем вокруг, на них выросли дома Старого Города – а прежние крепостные стены, напротив, ушли в землю и забылись, словно никогда не существовали на свете. Сами дома тоже время от времени исчезали в причудливо петляющем лабиринте улочек и переулков, в них надстраивали новые этажи, сносили и возводили перегородки, окна и двери, пристраивали боковые крылья. Первые этажи становились подвалами, подвалы – спрятанными под городом подземельями, и в этом нагромождении стен, двориков, проездных арок, балкончиков и мансард поколенья сменялись поколеньями в вечном беге времени.
Дом, стоявший на Младопанской улице, был таким же, как и прочие. Фасад его в прежние времена был отделан в технике сграффито – когда дом строили, она в очередной раз вошла в моду – но успел изрядно потрескаться и осыпаться. Одной стеной дом упирался в соседнее здание, более узкое и высокое, так что казалось, будто тощий приятель прислонился к низенькому и толстенькому. С другого бока дом подпирала массивная арка над дворовым проездом, переходившая в изрядно выкрошившуюся и потемневшую от времени стену из красного кирпича, которая тянулась до самого перекрёстка с Якубовской улицей. За стеной, скрытые разросшимися деревьями и диким виноградом, прятались давно заброшенный костёл Святого Вацлава и маленькое кладбище при нём.
Неписаные законы староградских мальчишек запрещали чужакам вход внутрь путаницы перетекавших друг в друга двориков, заваленных грудами старых досок, кирпича и разного хлама, застроенных ветхими сарайчиками и покосившимися голубятнями. Но правила эти неизменно нарушались, и тогда у заводских пустырей закипали яростные сражения. Неудивительно, что для любого из ребят, живших в этой части Младопанской улицы, даже дома по ту сторону Якубовской, видные из окна, были неизведанным миром, сулившим приключения и открытия. Иногда кто-нибудь – чаще сопровождая родителей, отправившихся по своим делам – попадал в ближние или дальние кварталы Старого Города, и получал по возвращении свою долю славы, словно совершивший кругосветное плавание или путешествие к полюсу.
* * *
Маленький кричащий свёрток привезли из больницы в одну из квартир дома на Младопанской сырым весенним днём. Морозы уже отступили, но снег, ещё не стаявший до конца, лежал расползшимися грудами по углам дворов, и особенно плотно покрывал могильные камни и густые ветви кустов на старом Вацлавском кладбище. В квартирке на пятом этаже, одна стена которой примыкала к высокому соседнему дому, дышала жаром печка, наполняя теплом три небольшие комнаты. Свёрток положили на кровать в самой дальней из них, откуда можно было попасть на нависавший над Младопанской улицей маленький балкончик. Нахохлившиеся воробьи на его перилах с интересом наблюдали, как отец и мать, улыбаясь, возятся с младенцем.
Стефану казалось, что он помнил этот день. А может быть,