* * *
Этого дома в Переулках давно уже нет, и маленькой квартирки тоже, а на месте одичавшего сада на крутом склоне холма теперь располагается въезд на подземную парковку огромного многоэтажного здания. Оно циклопической стеной протянулось на несколько кварталов, ловя дыхание восточного ветра, задувающего здесь осенью – но прежних лёгких касаний кошачьей лапы уже не слышно, ведь пластик оконных рам не скрипит и не звенит под налетающими порывами. Давно исчезли скобяная лавка, где был поутру куплен фигурный навесной замок, и крохотная мастерская гравёра, наносившего на ещё маслянистую сталь имена.
Нет уже и тех из горожан, кто мог видеть, как однажды в самом конце ноября холодным туманным утром, когда деревья и кусты окутал бархатистый иней, а на лужицах похрустывала под подошвами тоненькая корочка льда, на набережной появились две фигуры – мужская и женская, в потёртом чёрном и изящном красном пальто. Как пара долго искала что-то на старом растрескавшемся асфальте, и как, наконец, выбрав, возилась возле витой чугунной ограды парапета.
Только на дне реки, в самой толще вечно скапливающегося из-за неспешного течения ила, в узкой протоке между набережной и маленьким речным островом, лежат сотни ключей. Водяной бережно хранит этот клад, помня об исчезнувшей витой чугунной решётке, помня слова и обещания, и рассказы домовых о снах, которые навеивал и навеивает город.
Хранит для тех, кто ушёл, тех, кто есть и тех, кто ещё будут.
Однажды.
История двадцать первая. «Случай с яхтой «Рысь»
Падающее в океан солнце залило западный горизонт тёплыми волнами алого и золотого, причудливо подсветив облака и превратив их в замершие неподвижно призраки великанских замков. Вода бухты подёрнулась мелкой рябью, став похожа на рифлёное стекло, по которому к разбросанным на берегу домикам и маленькой церквушке с острым шпилем колокольни протянулись светлые дорожки – последний привет уходящего дня. На этой зыби мерно покачивалось несколько яхт и торговая шхуна, ожидающая начала погрузки кофе и копры.
В нескольких десятках метров от полосы прибоя расположилась просторная постройка, служившая в этом тихом уголке одновременно магазином, складом, баром, а при случае – танцевальным залом и кинотеатром. Хозяин-китаец уже зажёг огни, и на веранде за столиками расположились первые посетители: туземцы с причудливыми татуировками, пришедшие в посёлок с дальних плантаций; капитаны стоявших на якоре яхт; мэр и доктор, каждый вечер традиционно сражавшиеся здесь в шахматы, приканчивая бутылку рома и не меньше двух-трёх кофейников.
За барной стойкой устроились молодой человек в светло-синем кителе торгового флота, с нашивками третьего помощника капитана, и владелец одной из яхт, чьи выгоревшие на солнце рабочая блуза и штаны были когда-то цвета хаки. Морской бродяга потягивал ром, торговый моряк заказал кружку местного пива, но сделал едва ли пару глотков. Для Бертрана Дюваля, переведённого с регулярных линий компании в Атлантике и Карибском море, это было первое плавание в Тихом океане, поэтому юноша с интересом слушал яхтсмена, который короткими меткими фразами обрисовывал ему положение дел не только на Тахуате, но и во всём Маркизском архипелаге.
Заскрипели под тяжёлыми шагами ступени веранды, и в круг света от керосиновой лампы, висевшей над входной дверью, шагнул мужчина. Дюваль, обернувшийся на звук – из команды шхуны на берег должны были с минуты на минуту прибыть ещё несколько человек – замер, изумлённо разглядывая нового гостя. Ростом мужчина был не меньше двух метров и, входя, пригнулся, чтобы не зацепить головой притолоку. Костюм его составляло то, что когда-то, без сомнения, было армейским френчем. Теперь френч превратился в гротескную безрукавку неопределённого цвета, открывавшую мощные и волосатые, словно у обезьяны, руки, на которых тут и там виднелись рубцы – следы старых ожогов. Штаны, тоже военного покроя, чуть ниже колен были отрезаны и от долгой носки по краю покрылись бахромой распустившихся нитей; обувью ему служило некое подобие римских сандалий, видимо, изготовленных каким-то умельцем-кустарём.
Мужчина остановился, оглядывая сидевших вдоль стойки и в зале посетителей. Карие глаза под косматыми бровями быстро перебегали с человека на человека, и только на Бертране задержались чуть дольше, изучая чужака. Кроме этих живых внимательных глаз да крупного носа со следами давних переломов, лица гостя было практически не разглядеть. Снизу его скрывала широкая густая борода, совершенно седая и тоже местами в проплешинах давних ожогов, а сверху – но только там, где пламя когда-то не тронуло кожу – топорщились клочками буйные пепельно-серые лохмы, давно не знавшие услуг парикмахера.
Незнакомец прошёл к стойке и хозяин-китаец, ничего не спрашивая, тут же налил ему полный стакан рома. Порывшись в нагрудном кармане, мужчина положил на потёртое дерево монету:
– И один себе.
Бармен почтительно поклонился, налил второй стакан, они чокнулись, после чего гость обернулся к остальным, приветствуя низким басом собравшихся за столиками в зале и на веранде:
– Ваше здоровье!
В ответ дружно загудели голоса, заскрипели стулья: и туземцы, и европейцы поднимались со своих мест, салютовали прибывшему стаканом или кружкой, и осушали их до дна. Мужчина залпом выпил свой ром, вполголоса перекинулся несколькими фразами с барменом и, довольно кивнув, вышел. Собеседник француза, вслед за всеми повторивший странный ритуал приветствия, теперь с усмешкой поглядывал на молодого человека.
– Кто это? – Бертран провожал взглядом широкую спину, в сумерках направлявшуюся куда-то вдоль берега бухты.
– Понятия не имею, – ответил капитан и на недоверчивую гримасу юноши пояснил. – Здесь никто не знает его имени. Но все знают его самого.
– По тому, как его встретили, можно решить, что это отставной губернатор или герой войны.
– Вполне может быть. Если спросите меня, так я почти уверен, что повоевать ему довелось. Но здесь война мало кого интересует. На некоторых островах о том, что она была, и вовсе узнали только после её окончания.
– Я не совсем понял – его угостили выпивкой, но он купил вторую, для бармена?
– Его всегда угощают, – усмешка яхтсмена стала ещё шире. – Вот только он непременно хочет платить за себя сам. Поэтому, чтобы не обижать ни гостя, ни кого-то из присутствующих, вроде, как и платит – угощая самого хозяина.
– Странное дело… Так чем же он прославился, что его приветствуют