«Дорогая Милица!
Наверное, это письмо для тебя будет словно письмо с того света, но это действительно я. Я жив, и очень рад, что наконец-то разыскал тебя!
Прости, что поиски так затянулись. Я тогда почти полгода пробыл в госпитале, потом долго восстанавливался, а когда вернулся в строй – получил новое назначение, но уже не на Балканы. Я пытался отыскать тебя или кого-то из твоей семьи, но из этого ничего не вышло. После выхода в отставку продолжил поиски, когда это стало возможно – прилетел в Боснию, как частное лицо. Оказалось, что Борака больше нет, только старое кладбище и братские могилы на его окраине.
Я боялся, что вы все там, где-то под одной из этих насыпей. Потом до меня дошли слухи, что тебя вроде бы видели в автобусе, в одной из колонн беженцев. Я обращался в полицию, в организации, занимавшиеся эвакуацией и помощью беженцам. Нанимал частных детективов. Даже с бандитами имел дело. Только через несколько лет появилась ниточка: мне передали адрес твоей тёти в Белграде.
Я приезжал в Белград, но её уже не было в живых, а квартира оказалась заперта. Старенькая соседка рассказала мне, что ты действительно жила здесь в конце девяностых, но потом уехала вместе с дочкой.
Ты жива, у тебя дочка – это было как чудо после стольких лет неизвестности! Я продолжал поиски, время от времени мне казалось, что ещё чуть-чуть, и мы встретимся. Я узнал, что вы жили в Нови-Саде, потом в Вышеграде. А на днях мне сообщили, что в квартире в Белграде снова появились жильцы!
Я прилечу в Белград в декабре. С радостью сделал бы это прямо завтра, но есть дела, которые нужно закончить, и обязательства, которые нужно выполнить. Я не стал звонить, потому что боялся напугать тебя – и ещё потому, что не был уверен, захочешь ли ты услышать меня. Это, наверное, глупо, ведь я не виноват, что остался жив. Мне очень жаль, что всё это время тебе пришлось одной справляться со всем, что приготовила судьба. Мне жаль, что всё сложилось так, как сложилось, но в то же время я всё равно рад – вы обе живы, и я всё-таки вас отыскал.
Пожалуйста, позвони мне, или напиши. Или просто приезжай вместе с дочкой!
Этьен Мишоне»
Почерк был дядин – мелкие, чуть ли не бисерные буковки, нанизанные в строчки. Степан узнал и их, и подпись: точно так же выглядели некоторые документы из тех, что он в первый свой приезд во Францию разбирал с мэтром Блеро.
– Простите, но я не совсем понимаю. Тут вроде бы ничего не говорится об отцовстве?
Ника вздохнула и нервно сцепила перед собой руки на столе. В комнате повисла тишина. Миновала минута, другая – девушка явно собиралась с мыслями – и вот гостья заговорила. Медленно, немного отстранённо, словно стараясь дистанцироваться от своего рассказа.
– Я знаю совсем немного. Только то, что рассказывала мама – а она не любила вспоминать то время. Моя семья из Боснии, из маленькой деревеньки Борак. Сейчас это территория Республики Сербской, но Борака, как было сказано в письме, уже нет – его уничтожили во время войны, когда разваливалась Югославия. Наша деревня была рядом с одной из «зон безопасности», созданной ООН. По ночам такое пограничье превращалось в ничейную землю – никто не был уверен, что доживёт до утра.
Степан молчал. Девушка сердито моргнула, как делают маленькие дети, чтобы не расплакаться, и заговорила снова. Пальцы её рук на столе теперь переплелись с такой силой, что побелели костяшки.
– Недалеко от Борака был один из постов ООН – французский, занятый Легионом. Тогда в нём служило много выходцев из бывшего Союза. Наверное, из-за русской речи они казались более «понятными», чем другие миротворцы. Многие бывали в деревне, некоторые даже ухаживали за местными девушками. Моей маме было чуть больше двадцати, она влюбилась без оглядки.
– В кого?
Ника вздохнула:
– В том-то и дело, что я не знаю. За ней ухаживали два сержанта – Серж Борю и Этьен Мишоне. Обоим уже перевалило за сорок, но оба по-прежнему видные, статные, красивые. Я знаю только, что когда мама выбрала одного, второй отступился, не стал мешать другу.
Девушка устало потёрла лицо руками, и, не поднимая взгляд от столешницы, продолжила монотонно, словно каждое слово давалось ей с трудом:
– На Борак, как и на другие деревни, напали ночью. Даже спустя годы мама часто просыпалась с криком – ей снилось, что где-то снова вспыхивает над крышами пламя, снова бьют в набат, кричат и стреляют. Мама тогда была уже беременна мной, хотя срок был совсем небольшой. Она так и не успела сказать об этом отцу.
– А потом?
– Потом? – Ника непонимающе посмотрела на Степана, пожала плечами. – Обычно силы ООН не вмешивались в подобное, но в этот раз с поста примчалась машина, а в ней – два сержанта и три легионера. У миротворцев было разрешение применять силу для наведения порядка, и они им воспользовались. Когда утром подошла бронетехника с раскраской ООН на борту, всё уже закончилось. Из пятерых в живых оставался только один, сержант – его вертолётом отправили в госпиталь. Хотя все были уверены, что он умрёт раньше, чем вертолёт совершит посадку. Жители Борака хотели похоронить тех четверых на деревенском кладбище, но им не позволили.
Степан кивнул.
– Ясно. Раненый сержант – это дядя Этьен. Но ведь вашим отцом может быть и Серж Борю?
Ника закусила нижнюю губу и, не глядя ему в глаза, ответила:
– Дедушка не пустил маму к телам, и она так и не узнала тогда, кто именно из двоих погиб. Но Этьен Мишоне точно был там в ту ночь, и он точно знал, кто мой отец.
– А почему вы не узнали всё у матушки, когда пришло письмо? Кстати, где она? В Белграде?
– Мама умерла, – серые глаза погрустнели и, казалось, стали темнее. – Письмо пришло в прошлом сентябре. Она к тому времени уже полгода лежала после инсульта, не могла ни говорить, ни писать. Только теребила меня за руку, когда хотела, чтобы я ещё раз