Лисавет хихикнула, и он обнял её ноги, пальцами проведя по щиколоткам.
— Ты не так уж прост и не так в меня влюблён, как желаешь казаться.
— Отчего же, Лизхен? Можешь исследовать моё сердце, как в той балладе, пронзив его зеркалом, и ты увидишь. Ничто в этом мире не заставит мои чувства померкнуть.
— Оттого, что эти чувства — алчность и властолюбие.
— И гордыня, и сладострастие, — прибавил искуситель, и пальцы его побежали под платьем по чулкам выше и выше. — Долго ли будут гулять твои слуги, принцесса? Успеем ли мы?
— Выразить друг другу соболезнования? — Лисавет встала с кресел и протянула ему руку, помогая подняться. — Успеем. Идём, дружочек, душа моя.
После всего они разложили на паркете кокетливые траурные платья, её вымоченный в желчи «робе де парад» и его маренговый кафтан в серебристом шитье. И переплели рукава — обручение, пускай пока хоть такое.
Слуги гуляли, но фельдмаршалов шпион притаился в спальне за печкой и многое слышал, а кое-что и увидал. И это тайное переплетение двух траурных рукавов — углядел. И тем же вечером подробнейше доложил своему господину. Фон Мюних так разозлился от известия о помолвке, что вместе с гонораром отсыпал шпиону ещё и плетей.
Утешение для персон, неуверенных в будущем, да и в себе — астрология, нумерология, карты тарот. Вслушиваешься в обещания фигур, чисел и светил, и кажется дураку, что вот и определённость, вот и грядущее, отчётливо видимое и оттого уже и не страшное.
С недавних пор дюк Курляндский каждую ночь всходил на чердак в императорских покоях, и глядел в телескоп. Всё равно не спалось. А если спалось — чёртов Тёма Волынский проступал во всех снах, как кровь из раны, изящный, нарядный, и с собственной головою в руках, как у Дионисия Парижского. И голова, мерзавка, шептала, смеясь; «Балтазар, мене, текел, упарсин». Стоит ли ложиться спать, чтобы глядеть во сне на такое?
Телескоп выписали года два назад, к очередному тезоименитству, то ли из Франции, то ли из Голландии. Принц Карл Эрнест тогда ещё прочёл у подножия телескопа штелинскую оду, про императорскую власть как средоточие светил. Но дельных астрологов при дворе не было, телескопом скоро наигрались и сослали на чердак — и он торчал там, бедняга, уставив око своё в слуховое окошко.
Герцог тоже толком не знал астрологии, так, баловался. Выучил в студенчестве кое-как, что есть асцендент, есть стеллиум, и довольно. А сейчас отчего-то загорелось, обложился ещё брюсовскими старыми книжками, читал, вычислял, тщась по движению светил понять и увидеть собственную грядущую судьбу. И судьба представала незавидная — крушение надежд, арест, смерть. Марс в третьем доме, Плутон в четвёртом, Луна в Деве, Меркурий в Козероге, при подобном раскладе в этот год неотвратимы — изгнание, падение. Как на грех, и тарот такой же ложился — одни мечи, значит, и правда…
Но герцог каждую ночь всходил по лесенке, прижимался глазом к окуляру и просил у звёзд, внутренне трепеща: встаньте как надо хотя бы сегодня, пожалуйста, ну что вам стоит. Но звёзды, конечно, не могли ему угодить, светились в небе как умели, как бог послал.
Была почти полночь, когда герцог отпустил дворецкого и со свечкой пошёл наверх. Винтовая лесенка на чердак скрипела под его ногами, перила играли бликами в свете свечи, и — вот странно — и воздух играл, именно сегодня, отчего-то взблёскивал золотистыми искрами. И на чердаке уже горел свет, тепло мерцал, и кто-то ходил там, наверху, цокая каблуками даже через насыпанные опилки, и напевал вполголоса:
— Black hole sun, won’t you come, won’t you come?
Герцог взбежал по ступеням.
Здесь, на чердаке, помещался не только телескоп. Здесь стояла ещё и летательная машина, странная деревянная птица, безголовая, с кожистыми раскинутыми крыльями. В пустом полированном теле помещались рычаги, чтобы крылья махали и несли в небеса. Герцог когда-то купил машину у русского умельца, пробовал сам на ней летать, но машина не подняла его — слишком тяжёл. А сейчас, после болезни, наверное, уже подняла бы, герцог похудел, и его парадные кафтаны ушивали вдвое. Теперь-то можно было бы и сесть в машину-птицу и улететь из этой геенны, раз и навсегда, одному, домой.
Рене Лёвенвольд стоял как раз возле летательной машины, барабанил коготками по её пыльному деревянному боку. У ног его возвышался не подсвечник, фонарь в безопасном стеклянном плафоне, чтоб разбросанные опилки не занялись ненароком.
Герцог молча смотрел на него — как он барабанит, как он напевает свою шотландскую песенку, как насмешливо щурится.
— Ты опять не говоришь со мной, Эрик? — догадался Рене Лёвенвольд. — Вернулся к прежней практике? Впрочем, и не нужно со мной говорить. Просто послушай.
Стукнув каблуками, Рене переступил через фонарь, перешёл от птицы к телескопу и коготками погладил и его, словно жалея.
— Здесь собрались все твои брошенные игрушки, месье Эрик. Телескоп, эта птица. И я.
Герцог пожал плечами, уселся на подоконник и сделал приглашающий жест — продолжай же. На чердаке было холодно, тепло от печек не добиралось сюда или выдувалось в чердачные щели. Но герцогский серебристый халат был подбит соболями, как шуба, и не позволял хозяину замёрзнуть. А вот Рене Лёвенвольд, кажется, замёрз — он подул на пальцы, передёрнул плечами и заговорил дальше.
— Фельдмаршал знает о твоей помолвке. И он скорее помрёт, чем допустит подобный союз. Ты — и квинни Лизхен. Готов спорить, он арестует и тебя, и её, прежде чем пройдёт траур и вы успеете обвенчаться.
Герцог опять пожал плечами — не сможет.
— Он сможет! — топнул ногой Лёвенвольд.
Герцог посмотрел на него, поднял брови — и что ты предлагаешь?
— Арестуй его первым. Сейчас, сегодня. Завтра. Пожалуйста, Эрик.
Рене подошёл к герцогу, потрогал подоконник ладонью. Нет, холодно, нельзя садиться. Герцог расстегнул свой халат, вывернулся из рукавов, и приглашающе разгладил расстеленный мех — садись.
— Всегда хотел знать, что у тебя под ним, а там, как у всех — рубашка, и жилет весь в соболиных волосах.
Рене уселся, закинул ногу на ногу, качнул туфлей.
— Так ты мой ангел, прилетевший вознести меня из ада? — вдруг спросил герцог.
Рене кивнул.
— Ты как дурной картёжник, желающий проиграть. Так не делают, так не играют! — сказал он сердито.
— Как думаешь, если вышибить окно, птица ведь в него пролезет? — задумчиво вопросил герцог. — И мы с тобою вдвоём долетим на этих крыльях до самой Митавы. Замёрзнем, конечно, но уже к завтрашнему вечеру будем там.
— И там нас уже будут поджидать ребятишки папаши Ушакова, — мрачно предсказал Рене. — Без русских штыков ты в Митаве ничего не стоишь. Ты разве не понял? И птице не снести и одного тебя, куда там двоих. Не прожектёрствуй, Эрик, научись жить здесь, на этой земле.
— А Вартенберг? Если выехать в Вартенберг, без птицы, просто в карете?
— Германскому королю ты тоже не нужен, один, без русских за твоей спиной. Он выдаст нас новому правителю, и с большим удовольствием. Я многое желаю разделить с тобою, Эрик, но равелин — нет, не хочу.
— Ничего ты не хочешь, — усмехнулся герцог. — Я для тебя — очередная золотая клетка. И тебе попросту скучно сделается со мною, без этого вот всего твоего, — он провёл рукой в воздухе, — без дворцов, и опер, и представлений. Ты заскучаешь — не с высочайшим трофеем, просто со мною. С моими охотами, и ружьями, и лошадьми, и собаками, в деревне. Нам не о чем станет с тобой говорить на третий день.
— Много ты знаешь!.. — Рене поймал его руку в свои. — Ты так и не понял, кто я, что я такое. Ты смотрел на меня, да так меня и не разглядел. Я жил бы с тобою в твоём Вартенберге, занимался бы алхимией, и мне ни секунды не было бы скучно. И без тебя я тоже бы не скучал — ты гонял бы лисиц по полям, а я развлекался бы в лаборатории, амальгамациями и ректификациями. Я часто думал об этом, Эрик, о нас с тобою, вдвоём в каком-нибудь одиноком месте — это было бы восхитительно. Только ведь всё это поэзия. Я агностик и циник, для меня «поэзия» — это ругательное слово. Глупость, дешёвка, безделка. Так попросту не бывает.