— Не волнуйся, Аксёль, ты всё сделал правильно, — сказал ему Ван Геделе, — аккуратно и чисто. Всё заживёт, и всё станет хорошо. Не терзай себя.
И ушёл за ширму, вымыть руки.
Аксёль присел на стул напротив хозяина. Катерина спала на прокоповском ложе, укрытая лоскутным пёстрым одеялом, и вздыхала во сне. В доме у канцеляриста было бедно, но очень чисто, на окошке пускал стрелочки зелёный лук, и в клетке под потолком болтался жёлтый кенар. А на столе возле клетки стояла крошечная шарманочка — под её музыку птичка училась петь.
— Жаль, конечно, что место камер-фрау потеряно, — проговорил сокрушённо Прокопов. — Впрочем, со дня на день дукесса собиралась Катерину гнать. Ревнивая старая дура. Как будто прислуга в чём виновата, да и не смылился же этот её… Эрнест или как его…
— Кто это — Эрнест? — не понял Аксёль.
Он встал со стула, раскрутил перед клеткой шарманку с музыкой — чтобы птичка запела. Мелодия поползла из шкатулки, скрипучая, зацикленная, как уроборос. Кенар затрепетал крылами, но молчал.
— Да хозяин её бывший, герцог Бирон, его так зовут — Эрнест, — пояснил Прокопов. — Как будто девки крепостные в ответе за то, что с ними баре делают.
— Ты что, всё знал? — Аксёль перестал крутить шарманку и уставился на Прокопова, как на диковину. — Про Катерину и про Бирона?
— Я с первых её слов всё о ней знал, — вздохнул Прокопов. — Я же дознаватель, а не кот начхал.
— И женишься?
— Она тогда крепостная была, не хозяйка себе, — разъяснил Прокопов Аксёлю, как ребёнку. — Что велели ей, то и делала. Теперь она вольная. При мне того уже не было, а теперь и подавно не будет. Зато будет мне благодарна по гроб жизни, что не девкой взял и не попрекнул. А то, что жена без языка, это даже и не так плохо.
— Ты ещё скажи Бирону спасибо, — Аксёль опять завёл шарманку, и кенар на этот раз откликнулся — запел. — Святой ты, Прокопов, как есть святой.
— Спасибо? — Копчик посмотрел на Аксёля с кротостью, под которой прятался чёрный яд. — Он кобель, конечно, и говно на лопате, этот герцог Эрнест, но был у него выбор — убить Катерину или отпустить, пусть и без языка. А убить её было ему куда как легче…
Аксёль вспомнил, как ползал он на коленях в кабинете асессора и как герцог рвался именно что убить, но рассказывать об этом не стал, спросил лишь:
— Когда привезут к тебе этого Эрнеста на допрос… Заметь, я не говорю «если», я говорю — «когда», ибо такие Эрнесты всегда свой путь заканчивают в нашей скромной обители. Какую степень ты применишь к нему, третью или третью с элементами четвёртой?
— А я личное с работой не мешаю, — с тихой твёрдостью отвечал Прокопов, — что папа нуар велит, то и применю.
Доктор слушал из-за ширмы их разговор. Он давно и вымыл руки и обтёр полотенцем. Но отчего-то не хотелось к ним идти.
После рассказанной Аксёлем истории и осмотра поломанной герцогской игрушки собственная старая рана Ван Геделе отчего-то просочилась капельками крови. Хотя, казалось бы, эту рану давно закрыл толстый и прочный рубец и могила Лючии заросла травой.
«Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…»
15. Перстень господина Тофана
Все птички на стенах цвингера были раскрашены, художница Ксавье и Оса тряпками растушевывали на птичьих боках последние прозрачные тени. Погода за окном стояла пасмурная, но золото и краски на стенах всё равно играли столь задорно, что делалось чуть радостнее и легче, даже в тёмный день.
Оса наконец-то увидела обер-гофмаршала. Пока художницы работали, хозяин кабинета явился, совершенно бесшумно, откинул рогожу с бюро и вытянул из ящика гору писем. Потом постелил на кресло платок — кружевной отрез размером с добрую младенческую пелёнку — и уселся читать. На художниц он и не глядел, как будто их не было.
Зато Оса глядела. Красавец оказался так себе — маленький, бледный, и видно, что злой и уставший бесконечно, до седьмого неба. Он даже носом клевал над своими письмами. Что там маменька видела в нём? Такого хотелось разве что пожалеть, но не восхищаться.
Приоткрылась дверь, в щель просунулись две головы, одна над другой. Юнгер-дюк Карл Эрнест и его курляндский дядька.
— Аделинхен, ты тут! — радостно возгласил мальчишка, вбегая в кабинет. Увидел в кресле обер-гофмаршала: — А, привет, Рене!
Гофмаршал Рене поднял глаза от писем.
— Доброе утро, светлейшее высочество. Ваш кнутик снова с вами?
— А как же! Мне его починили! — мальчик с гордостью предъявил болтающийся на поясе крошечный кнутик, рядом с рогаткой и шпажкой.
— Лупите им придворных? — догадалась Оса.
— Не всех, по некоторым ну никак не попасть, — сознался юнгер-дюк, кося на гофмаршала хитрым глазом. — Уворачиваются.
— Он правда лупит придворных? — спросила Оса у Аделины.
Но ответил за художницу мрачный обер-гофмаршал:
— Правда. Ещё один вопрос — и отправишься к папеньке.
Он не уточнил куда, домой или в крепость, и Оса благоразумно умолкла.
— Аделинхен! — позвал Карл Эрнест, запрокинув голову к стоящей на стремянке художнице. — Едем кататься! С нами в санях, заведёшь знакомства. С нами недоросли едут, менгденские и юсуповские, все неженаты. А Оску к карлам посадим…
Дядька в дверях сделал круглые глаза.
— Да вы сутенёр, ваше высочество, — криво усмехнулся Лёвенвольд, продолжая перелистывать почту. — Нет, художницу я вам не отдам. У неё сегодня последний день, расчёт, так что пускай остаётся в кабинете со мною, благо я тоже неженат. Забирайте подмастерье и посадите её к карлам. И поскорее — вы, дети, утомляете меня безмерно. Берите девчонку, моя светлость, и ступайте уже, скорее, скорее.
Аделина со стремянки кивнула Осе, мол, иди, и только напомнила Карлу Эрнесту:
— Вы должны вернуть её к вечеру, ваша светлость.
— А то! — Карл Эрнест, как настоящий кавалер, помог Осе выпутаться из фартука, и за руку увёл её за собой. Дядька поклонился и тоже сбежал, прикрыв дверь.
Шаги их стихли в коридоре. Аделина продолжала размазывать тени тряпкой, не говоря ни слова. Ведь капризный начальник её был, судя по всему, не в духе.
— Не выношу детишек! — Лёвенвольд вытянул из-за пазухи золочёные очочки и нацепил на нос. — Сразу сделалось легче дышать. Ты ведь закончишь сегодня?
— Непременно, ваше сиятельство, — отозвалась Аделина с высоты. — Два часа, три, и закончу.
Лёвенвольд чихнул в своих пыльных письмах и бесшумно и деликатно высморкался уже в следующий платок, полупрозрачный и с монограммой.
— Сегодня я рассчитал твою Дусю Крысину, — сказал он, не поднимая глаз, весь в шуршащих листах, как дитя в капусте. — Она меня умоляла рассчитать и тебя, чтобы вы могли уехать, ночью, в одной карете. Она просила рассчитать тебя сегодня… — И вдруг прибавил, всё ещё совсем без выражения: — Я ненавижу тебя, Аделина Ксавье. Я ненавижу тебя и завидую.
— И напрасно, — в тон ему ответила с лестницы Аделина. — Я не поеду с Дусей. Доктор Ван Геделе сделал мне предложение, и я, наверное, приму. Я люблю его, а Дусю — вовсе нет.
— Дура, — фыркнул Лёвенвольд. — Мало тебе нарисованной клетки. Захотела в настоящую?
— Мы условились с доктором, — похвасталась Аделина с торжеством в голосе, — что нотариус Банцель составит для нас брачный договор. И мы распишем в договоре, что брак наш равный и никто никому не хозяин. Право работать и собственные средства. Или лучше Липмана о таком попросить, как вы думаете, ваше сиятельство?
Лёвенвольд поднял голову от писем, сдвинул очки на самый кончик носа, так, что тот порозовел.
— Так можно было? — в голосе его переплелись восхищение и ирония. — Но Липман лучше, да. Я напишу ему про тебя записку, чтобы он точно не отказал. Змея, змея Аделина Ксавье! Лисица! Ненавижу!..
Оса набросила на плечи мальчишечий тулупчик. Карлу Эрнесту дядька словно из ниоткуда подал подбитый мехом плащ, и втроём они сошли на крыльцо.
Персоны рассаживались по саням, да что там, почти уж расселись. Дымили дорожные печки, насморочно всхрапывали кони. Двор так и кишел лакеями, скороходами да и пресловутыми карлами. В самых первых санках надрывался оркестр, дудел и бренчал на морозе, приплясывая от усердия — как будто без этих танцев музыка замёрзла бы у них в волторнах и флейтах. Но Оса во все глаза уставилась на санки вторые, главные, царские. Царица в них была. Оса слышала, что царица болеет и выезжает редко, но сегодня она в своих царских санях — сидела.