Во франкистском лагере женщин-журналисток было немного – и не все из них поддерживали националистов. Яркий пример тому – Вирджиния Коулз. Ее целью было рассказать о войне не с политических позиций, а с человеческой точки зрения, показать судьбы людей по обе стороны конфликта. Однако попасть в националистическую Испанию было непросто. Летом 1937 года, несмотря на обращения к влиятельным контактам из своей записной книжки, среди которых были дочь британского посла в Испании и граф де Мамблас, испанский аристократ и сторонник Франко, оформление въезда затянулось. На одном из ужинов в Биаррице ей посчастливилось познакомиться с Рупертом Беллвиллем, бывшим фалангистом. Он предложил доставить ее в Сан-Себастьян на личном самолете. Однако по прибытии их задержали и сопроводили обратно к границе. Вернуться в Испанию Коулз смогла лишь позже – уже с визой и рекомендательным письмом на руках.
В Саламанке, где располагалась штаб-квартира франкистского командования, Вирджиния Коулз сразу вызвала подозрение. Любое отступление от официальной версии – абсолютной «истины» о жестокостях «красных» – воспринималось с враждебным недоверием. Однажды в холле Grand Hôtel, где в основном останавливались иностранные журналисты, к ней подошла женщина и спросила, не видела ли она, как «красные кормят животных зоопарка телами заключенных». «Я ответила, что зоопарк пустует уже несколько месяцев, – вспоминала Коулз. – Ее тон сразу похолодел». Позже журналистка писала: «Мания опорочить врага почти превратилась в форму психического расстройства».
Коулз также описывала организованные франкистской армией поездки на фронт для иностранных журналистов – преимущественно британцев и американцев. В их числе были Ричард Шипшенкс из Reuters, Ким Филби из The Times, Уильям Карни из The New York Times, Гарольд Кардозо из Daily Mail и другие – все те, кто, несмотря на свою аккредитацию у националистов, на деле часто сочувствовали республиканцам. «Эти поездки, – вспоминала Коулз, – напоминали бессмысленные пикники, словно выдуманные агрессивной версией Алисы в Стране чудес. Начальник пресс-службы майор Ломбарри <…> изо всех сил старался собрать машины для прессы, коробки с провизией и самих журналистов <…>. Все это больше походило на отпуск, чем на репортаж с фронта».
Во франкистской зоне журналисты видели лишь то, что им позволяли увидеть. А поскольку большинство из них сочувствовали врагу, за каждым велось пристальное наблюдение. Аресты по обвинению в шпионаже были не редкостью – об этом свидетельствуют случаи Хьюберта Никербокера и Уэбба Миллера, которых на время заключили под стражу. Вирджиния Коулз, почувствовав реальную угрозу, бежала из зоны, контролируемой повстанцами, и нашла убежище во Франции – чтобы избежать такой же участи. «Я больше не возвращалась в националистическую Испанию», – писала она в своих воспоминаниях в 1941 году.
Пресс-карта никак не защищала антифашистских журналистов при встрече с франкистами. В январе 1937 года Герда Грепп и Артур Кёстлер, работавшие тогда в английской редакции News Chronicle, отправились в осажденную франкистами Малагу – важный оплот республиканцев. Они остановились в отеле «Рехина», частично разрушенном в результате бомбардировок, и вместе выезжали на фронт. 6 февраля Грепп покинула город – всего за несколько часов до того, как туда вошли войска Франко. Уже на следующий день Кёстлера арестовали. Его обвинили в шпионаже и приговорили к смертной казни. В Малаге развернулась настоящая бойня: от рук франкистской армии погибли более четырех тысяч человек. Лишь благодаря активному вмешательству и давлению международной прессы Кёстлера удалось спасти от казни. Грепп, в свою очередь, чудом избежала той же участи.
Герда Таро, смерть «юной девы»
28 июля 1937 года французская газета Ce Soir вышла с траурным заголовком: «Наша фоторепортер мадемуазель Таро погибла под Брунете, где наблюдала за сражением». В подзаголовке уточнялось: «Республиканский танк наехал на машину, на подножку которой (sic) она забралась, чтобы покинуть деревню, захваченную повстанцами». На мрачной первой полосе – портрет 27-летней Симоны Таро, улыбающейся молодой женщины. Эта фотография резко контрастировала с трагическим содержанием новости, словно подчеркивая хрупкость жизни на фоне ужаса войны.
Вернемся на четыре дня назад… Накануне, в ходе наступления на Мадрид, франкисты заняли Брунете – небольшой населенный пункт всего в двадцати километрах от столицы. Утром Герда Таро позвонила Теду Аллану, своему другу и трепетному возлюбленному из Канады, специальному корреспонденту Federated Press и газеты Clarion (Торонто). Она хотела отправиться на фронт и сделать последние снимки, прежде чем 26 июля вернется в Париж. Около часа дня они прибыли в штаб генерала Вальтера, который категорически приказал им покинуть поле боя – оставаться было слишком опасно. Однако Таро проигнорировала этот приказ. Она отвела Аллана в небольшую землянку, укрытую от бомбежек и артобстрелов, и начала делать снимки за снимками, удерживая «Роллейфлекс» на вытянутой руке. «Теперь пора уходить!» – услышали они вскоре. Рядом стояла легковая машина, набитая ранеными, – им разрешили сесть на подножки. «Salud![33]» – крикнула Герда, передавая фотоаппарат пассажирам. Машина присоединилась к колонне отступающих войск, но вскоре франкистские самолеты вернулись. В хаосе водитель попытался обогнать танк и, маневрируя, врезался в него. Двух журналистов сбросило на землю, и Герда Таро оказалась раздавлена гусеницами бронетехники. Ее срочно доставили в военный госпиталь. Несмотря на невыносимую боль, ее волновало только одно: «Спасли ли мои аппараты? Они были совсем новыми». Когда ей сообщили, что фотоаппараты найти не удалось, она тихо выдохнула: «Такова война…» Тед Аллан рассказал в Ce Soir о ее трагической гибели: «В 5:30 ей сделали переливание крови. Доктор сказал мне, что если она сейчас сможет уснуть, то все будет в порядке. Но потрясение было слишком велико. Через полчаса она умерла».
Событие вызвало бурю эмоций. Забальзамированное тело Герды Таро сначала перевезли в Мадрид и выставили в Альянсе интеллектуалов-антифашистов – месте, куда она приходила каждый вечер после возвращения с фронта. Затем прах отправили в Тулузу, а после – в Париж, в Дом культуры, где ее память почтили друзья из Союза фотографов. Толпа стояла у поминальной часовни, усыпанной цветами, целые сутки. Каждый пришел отдать дань уважения – в первую очередь репортеры с мадридского фронта: Генри Горрелл (United Press), Ирвинг Р. Флаум (United Press), Фрэнк Бинсли (Reuters), Фрэнк Питкэрн (Daily Worker), Михаил Кольцов («Правда»), Жорж Сорья (L’Humanité), Леон Роллен («Гавас»), Марсель Гийори («Гавас»), Герберт Мэттьюз (The New York Times), Константино дель Эсла (Nación). 1 августа церемония началась с траурного марша в память о погибших за революцию, исполненного духовым оркестром. За ним последовало шествие искалеченных и раненых бойцов интернациональных бригад, которых сопровождали тысячи людей. В завершение повозка с останками Герды