– Куда заберёт?
– В загробный мир. Там всё как здесь, но наоборот, – ответил этнограф. – Зазеркалье. Сломанные вещи – рабочие, уничтоженное – цело…
– А мёртвые – живы, – закончил Артур. – Так может человеческая жертва – это не просто дар, а намеренная отправка посланника в тот мир?
– Что бы что? – удивился Рюмин. – Мне нечего там никому передавать…
– А если наоборот – принести оттуда? – зевнул Григорян.
– Даже не представляю, каким образом, – буркнул Рюмин. – Это всё твои догадки, нет такого в этой культуре.
Нойко показался в конце улицы. На этот раз не снимая короны с поблёскивающими в лучах харпа рогами, он неспешно шагал к своему дому, припадая на правую ногу и подволакивая её. Было похоже, что у него проблемы с бедром, а не коленом или лодыжкой.
Как только он скрылся в доме, я вышел на улицу и перебежал через дорогу. Обогнув здание, заглянул в боковое окно напротив печи. Нойко оставил корону тадебе на столе. Сбросил на стул остальное одеяние, а затем спустил комбинезон и уселся на кровать. На его правом бедре была покрасневшая от крови повязка. Морщась, он размотал бинты. Под ними показалось круглое отверстие с дренажной трубкой, окружённое омертвевающими тканями. Это было пулевое ранение.
Те полицейские стреляли не в Хэдунгу, а в инженера. И попали. У меня закралось сомнение, что после этого они просто так сели в свой «Трэкол» и уехали. Нойко утверждал, что не пускал их в Тамбей ради их же безопасности. Допустим. Но чтобы там ни происходило, стали бы полицейские в него стрелять, не представляй он опасности?
Инженер достал из-под кровати аптечку и начал делать себе новую перевязку. В этот момент через дорогу скрипнула дверь. На улицу из нашего домика выбежал силуэт с прижатой к груди рукой. Рюмин. Слишком близко ставя ноги друг к другу, и в то же время двигаясь довольно стремительно, тот обогнул постройку и махнул к Обской губе.
Нойко тем временем резал ножницами бинт. Казалось, он вообще никак не связан с происходящим. И всё же я продолжил наблюдать. Сложив полоски марли в несколько слоёв, он наложил её на рану и закрепил тремя оборотами ленты-пластыря. Набросил обратно комбинезон.
Он зачем-то отсоединил дымоход от печи, освободив круглое отверстие в потолке, после чего в спешке начал менять бубенчики ритуального облачения на колокольчики. У него была целая коробка сними. Бубенцы крепились к швам между шкурами на крохотные колечки. Благодаря им замена продвигалась быстро. Покончив с этим делом, инженер облачился в обновлённое одеяние. Водрузил на голову корону и взял в руки пензер. Удар был значительной мощности. От вибраций звука задрожала кровля. Та сбросила снег, и меня придавило им в сугроб. Выбравшись из него, вернулся к окну, но внутри уже никого не было.
Осторожно выглянул за угол, ожидая увидеть Нойко там, однако он, видимо, уже успел куда-то скрыться. Быть может, в соседнее здание. Или помчался за Рюминым?
Больше не пытаясь прятаться, побежал к водоёму. Следы Славы шли ровной цепью, не сворачивая на спусках и подъёмах. Он вообще не пытался выбирать более удобный маршрут – двигался по заранее прочерченной кем-то незримой траектории. Отпечатки протекторов подошв его обуви покидали Тамбей, пересекали прибрежную линию и выходили на покрытое белой снежной простынёй ледяное зеркало. По льду этнограф продолжал идти вдаль.
За столь короткое время ему удалось преодолеть невообразимое расстояние. Казалось, следы протянулись до самого горизонта. Вдали была метель, но двигалась она не на деревню, а шла вдоль Обской губы к устью Оби.
Впереди между отпечатками подошв ботинок Рюмина трепещущее небесное свечение отблесками высвечивало что-то чёрное. Это была крохотная безделушка. Наклонившись, увидел пуговицу в форме клыка от куртки Славы. Подобрал её и зачем-то сунул в карман.
Метров через пятьдесят попалась новая пуговица, затем сразу две. Ещё парочка. А ещё минут через пять пути обнаружил саму куртку. Он сбросил её с себя. Чем дальше я двигался, тем чаще мне начинали попадаться предметы одежды – свитер, водолазка, майка.
Похоже, Рюмин медленно раздевался, как замерзающий насмерть, чувствующий иллюзорный жар. Валялся левый ботинок. Дальше по снегу он шёл с одной босой ногой. Следом как-то неестественно стоял второй ботинок с завязанными шнурками. Отпечатки голых ступней уходили вглубь кружащейся метели, в которой виднелось тёмное пятно.
– Слава, я иду! – крикнул я, ускорившись, насколько было можно.
Становилось понятно, что инженер по бурению, скорее всего, не врал – людей из деревни действительно уводил «зов предков». А те шли вслед за галлюцинацией, пока не погибали, замерзая в тундре.
Силуэт в снежной круговерти стал больше. Послышался перезвон бубенчиков. Неужели тут Нойко и я зря поспешил с выводами? Нечто стремительно росло. Оно уже было больше инженера. Хэдунга? Но нет, утопая в звучных переливах бубенчиков, неведомое издало звериное фырканье. Чудовище выпрыгнуло из пурги и пронеслось мимо, едва не зацепив меня своим рогом. Следом за ним пролетели красные нарты. Погонщик с таким же красным хореем на ходу проводил меня взглядом и замедлил оленей, но не остановился. Он поманил меня рукой.
Не без труда, но мне удалось догнать нарты, ступая на следы от их полозьев. Как только я запрыгнул, незнакомец погнал оленей, и через минуту те вырвали нас из непроглядной метели. Отъехав на порядочное расстояние и поправив курс на Тамбей, оленевод затормозил упряжку. По краю нарты были увешаны золотистыми бубенчиками.
– Пешком опасно, – сказал он.
– Я шёл за приятелем, – ответил я. – Он заблудился, его харп позвал. Вы не встречали?
Кочевник спрыгнул со своих нарт и размялся как гимнаст перед прыжком на козла. Он сбросил верхний слой одежды из оленьих шкур и обнажил разноцветную малицу, сотканную из фрагментов разных оттенков. Одеяние было расшито разнообразными орнаментами. На нём то тут, то там, висели пучки из трёх металлических цилиндриков. При движениях они качались и издавали звон, похожий на звук колокольчиков для отпугивания злых духов и защиты шамана. Рядом всюду болтались разноцветные лоскуты ткани. Грудь украшала бляха-подвеска из зеркального металла в форме заключённого в кольцо оленя с раскидистыми рогами. Мужчина поднял капюшон и расправил из него на лицо шторку-бахрому.
Ещё раз изучив его пёстрые нарты и одеяние, я, наконец, догадался, с