Артур принёс носилки. Растянув их на льду, вчетвером аккуратно уложили на них боком мамонтёнка, застывшего в движении – даже лёжа тот словно продолжал куда-то бежать, ловя хоботом ветер.
Детёныш мамонта по ощущениям оказался тяжелее тридцати килограммов, но ненамного. По указанию Ели отнесли его в биологическую лабораторию, где переместили на анатомический стол.
Конюкова подкатила к нему рентгеновский аппарат и начала настраивать штатив-манипулятор. Мы же вернулись к опустевшему месту раскопок, где на равном удалении друг от друга из мерзлоты торчало несколько флажков кирпичного цвета, точно снятых с рыболовных жерлиц.
– Их было семеро, – самодовольно объявил стоящий на месте унесённого мамонта Рюмин.
Он с трудом держал равновесие на ледяном возвышении.
– Пятеро частично видны на поверхности, а двое полностью подо льдом, – рассказывал Слава, тыча пальцем во флажки и покачиваясь. – Всех уложили на равном расстоянии.
– Осторожнее, Слав, – попросил Артур. – Слезай.
Тот махнул рукой, начал спускаться, оступился, заскользил подошвами по скату возвышения, но успел спрыгнуть. Уже внизу окончательно утратив равновесие, этнограф рухнул на спину. Падая, он угодил пяткой прямо в лоб выглядывающему на поверхность европеоиду. По «Арктике» прокатился треск, словно Рюмин раздавил глиняный сосуд.
Звук этот по какой-то причине оказался настолько неприятным, что у меня самого аж прострелило болью всю правую сторону головы. Глаза ослепило кровавой вспышкой, а ноги подкосились.
– Что с тобой? – подхватил меня Григорян.
– Нормально, я цел! – крикнул из ямы кряхтящий Рюмин.
Я уже ожидал очередной приступ, однако его не последовало. Боль отступила настолько же стремительно, как и пришла.
– Спасибо, – поблагодарил я Артура, который помог мне встать.
Из ямы доносились оханья Рюмина. Тот сидел на льду, потирая одной рукой ушибленную спину, а вторую прижимая к животу.
На шум из лаборатории выбежала Конюкова. Она была наготове и сжимала в пальцах свой вывко. Но игрушка не понадобилась. К этому моменту мы оба уже поднялись.
– Просто потрясающая работа, Вячеслав Игоревич! – негодовал я. – Чтобы так утоптать, наверное, самого древнего сапиенса, безусловно нужен опыт! Может вам ледоруб принести? А что, остальных подробите для большей компактности при транспортировке!
– Хватит, Кость, – успокаивал меня Григорян. – Теперь ничего не поделать, а череп восстановим.
– Ладно уж, и так чуть в Нижний мир не провалился, – простонал Рюмин.
Окончательно переведя дыхание, поспешил к растоптанным останкам. Всё оказалось не так плохо, как можно было предполагать – проломились часть лобной и теменной кости. Череп не потерял своего вида, только теперь справа у него был провал – осколки обсыпались внутрь и теперь лежали на затылочной кости, окружив шарообразный нарост размером с шар для пинг-понга. Точно такой же, как у меня. Внутричерепная остеогенная саркома.
Совпадение было удивительным. Более сорока тысяч лет назад европеоид каким-то чудом попал на Ямал, и у него было точно такое же заболевание, как у меня. А может это и был я?
Вгляделся. Потрогал сначала скулу на черепе, а затем собственную и усмехнулся своим мыслям. Я не мог быть мёртвым и живым одновременно. Не говоря уже о том, чтобы оказаться погибшим несколько десятков тысяч лет назад и исследовать собственные останки.
Размышления прервал вопль испуганного Рюмина. Он поднял руку перед лицом и с ужасом глядел на согнутое вперёд чуть ниже локтя предплечье.
– Спокойно, идём, – сказал я, подхватывая пострадавшего под здоровую руку.
Я повёл Славу наверх.
– Где у вас врач? – спросил я, проходя мимо близнецов.
– Синяя двухэтажка промеж пищеблока и запасного продсклада, – ответил кто-то из них.
– Приступайте к извлечению тел, – дал распоряжение я. – Не забывайте фотографировать.
Тамбей исчез. Прямо за воротами улица превратилась в сплошную стену стремительно вращающихся лезвий-снежинок. За чёрной метелью невозможно было увидеть даже собственную ладонь на вытянутой руке.
Только тут я понял, как умудрился заблудиться рядом с домом химик, о котором рассказывал Нойко. Казалось, сделай два-три шага за ворота буровой, и обратной дороги уже не найдёшь.
Где именно располагались путеводные верёвки, вспомнить не смог. По идее, их следовало натягивать по обеим сторонам. Безрезультатно поискал рукой слева от входа. Сунул в шторм ногу, ища подальше. Бросился вправо и сразу налетел на трос.
– Не отставайте! – крикнул этнографу. – Если что – дёрните меня!
Привязал шарфом Рюмина его здоровую руку к своей левой и побрёл в никуда, утопая ногами в снежных наносах. Сопротивляться ветру было трудно – порывы норовили сшибить с ног и давили к земле.
Слава не отставал, но еле держался. Его сломанную руку болтало в стороны. Свет от фонарей из-за плотного потока снежинок не достигал земли. О существовании осветителей не говорило ничего.
Кое-как добравшись до столовой, перехватился за следующий трос и двинулся дальше. От холода уже не чувствовал собственных пальцев, скользящих по обледеневшему канату. Рюмин дёрнул.
– Не могу! – крикнул он. – Давай отдохнём!
Он уже успел потерять шапку, и теперь буран безжалостно трепал последний пучок его длинных, но тонких, как у младенца, волос.
– Если остановимся – не отдохнём, а подохнем! – ответил я и силой поднял его. – Чуть-чуть осталось.
Через десяток метров меня дёрнуло к земле. Слава свалился без сил прямо на повреждённую руку. Он лежал неподвижно и стонал.
Пришлось переворачивать его, хватать за капюшон и волоком тащить к медпункту. Усевшись в снег, упирался в него пятками и подтаскивал к себе обессилевшее тело, свободной рукой держась за трос. Продвигался сам и снова тащил. Сил уже не оставалось, когда на очередном рывке ткнулся затылком в дверь. Толкнул её и обомлел от вырвавшегося наружу тёплого воздуха.
– Помогите! – из последних сил в надрыв крикнул я вглубь помещения.
Голос прокатился по коридору и вернулся обратно тихим эхо в сопровождении врача и медбрата. Нас втянули внутрь, закрыли дверь.
– У него рука сломана! – предупредил я.
Рюмин был в отключке. Медбрат с врачом поняли друг друга без слов, забросили его на стоявшую у двери каталку и поспешили в кабинет в конце коридора. Поднявшись по стенке, медленно двинулся за ними.
Когда вошёл сквозь двустворчатую дверь, увидел Славу на кушетке. Ножницами ему разрезали рукав куртки, затем свитера. На полу валялись его водонепроницаемые перчатки на липучках. Подобрал и натянул их на свои озябшие пальцы.
– Как он? – спросил я.
– Жить будет, – бросил врач. – Вы как, помощь нужна?
Я прислушался к собственным ощущениям. Казалось, кроме не испытываемой раньше усталости пожаловаться не нашлось на что. И тут в поле моего зрения упал лежащий на столе противоударный туристический смартфон в