Inde ferae, pecudes persultant…,
однако не следует смешивать две разные вещи, как не следует смешивать религиозность Вергилия с богами Гомера. В Греции не было «императорской религии». Хотя и были иерофанты, но не было Великого Понтифика. «Энеида» полна благочестия, это, можно сказать, книга религиозного настроя: она отображает благочестие и тепло ранней римской империи эпохи Августа. И, наоборот, по мнению серьезных филологов, – которое следует принимать не сразу и с множеством разграничений – «никогда не существовало поэмы менее религиозной, чем “Илиада”. “Илиаду”, в отличие от большинства национальных эпопей, не поддерживает вера»[40].
Возвратимся же теперь к «Гимну к Афродите», созданному, как нам говорят, для троянской династии.
Дитя Афродиты имеет в виду «Гимн» в изящном пассаже (255–290), не называя его при этом по имени. Имя его сообщает нам «Илиада»:
Αἰνείας͵ τὸν ὑπ΄ Ἀγχίσῃ τέκε δῖ΄ Ἀφροδίτη
Ἴδης ἐν κνημοῖσι θεὰ βροτῷ εὐνηθεῖσα.
… сын знаменитый Анхизов,
Мощный Эней; от Анхиза его родила Афродита,
В рощах на холмах Идейских, богиня, почившая с смертным.
(«Илиада», II, 819–820)
Это – Эней, которому суждено воплотить «Энеиду». «Гомеровский Эней, – говорит один из ученых, – отличен от всех прочих героев, и греков, и троянцев. Он представлен как некий религиозный образ, исполненный таинства, для которого власть над его страной была предопределена провидением…»[41].
И, действительно, как явствует из «Илиады» (ХХ, 293–309), благочестивый Эней – один из немногих героев, которому не суждено погибнуть на этой войне, и единственный, будущее которого обеспечено богами. Стало быть, со времен «Илиады» существовала «оплодотворяющая» легенда об этом герое и его странствиях после падения Трои. Таким образом, когда Вергилий решил использовать этого судьбоносного мужа в своем эпосе, в его распоряжении уже была легенда, если угодно, еще несвязная, но уже усилившаяся со времен войн Рима с греческим миром. Здесь и находятся корни замечательной поэмы.
Эти предварительные замечания помогают сделать еще одно наблюдение. Связанный глубокими корнями с западной традицией и темпераментом, и в наименьшей степени с греческой, Томас Элиот пишет:
«Когда я был учеником, судьбе было угодно, чтобы я познакомился с ”Илиадой” и “Энеидой” в один и тот же год. До того момента мне казалось, что греческий язык значительно интереснее для изучения, чем латинский. И сейчас еще я думаю, что это намного более значительный язык… Тем не менее, с Вергилием я чувствовал себя значительно удобнее, не испытывая того же чувства к Гомеру…»[42].
Конечно, Элиот тут же отмечает, что это не значит, будто он считает Вергилия поэтом более великим, чем Гомер. Однако меня интересует не это сравнение: сравнивать такие памятники нельзя. То, что привлекает мое внимание, это психологическое отношение, разница в близости, о которой идет речь. Мои соображения здесь – тоже дополнительный пример указанного выше различия.
Нужно заметить также, что героев Гомера Элиот находит «безответственными» и т. п., как и его богов. Что касается героев, я бы сказал, что его точка зрения, как мне представляется, имеет в виду значительно более традицию «Троила и Хрисиды» Шекспира, чем что-либо иное. Что же касается самого важного, то есть гомеровских богов, то многие из греков осуждают их. Взглянем на историю от Платона до Кавафиса: «Этого мы не одобряем»[43].
Однако не следует забывать, что Греция, давшая так много христианству, не оставила Западу в наследство ничего подобного IV «Буколике» Вергилия. Дева, новорожденный младенец и тому подобное, содержащееся в этом произведении, заставили Августина, прочих Отцов Церкви и всю западную христианскую церковь вообще уверовать, что эта «Буколика» пророчествовала в 40 г. до н. э. о рождении Христа.
После своей смерти Вергилий не переставал оказывать на Запад огромное влияние. Он всегда оставался на вершине пирамиды западной традиции. Эту позицию значительно усилило упомянутое выше пророчество IV «Буколики». В средние века Вергилий становится уже легендарной личностью, своего рода святым, вокруг которого сконцентрировалось множество мифов и апокрифических легенд.
Говорят, что, когда Святой Павел прибыл с Крита в Италию, он попросил, чтобы его привели к могиле поэта, и заплакал перед ней. Это событие воспевает латинский гимн, так называемая «проза», которую исполняли в соборной церкви Мантуи, во время литургии в честь Святого. Гимн этот гласит:
Ad Maronis Mausoleum
Ductus, fudit super eum
Piae rorem lacrymae.
Quem te, inquit, redidissem
Si te vivum invenissem,
Poetarum maxime[44].
Традиция эта продолжается, по крайней мере, до времени Гюго. С учетом такой предыстории я понимаю и указанную выше реакцию англо-католического Элиота на Гомера, а также следующую фразу, объясняющую все его эссе:
«Восприимчивость латинского поэта ближе христианской, чем восприимчивость любого другого поэта, римского или греческого»[45].
Это я «понимаю», но не «оправдываю». Поэтому что в своем эссе Элиот, как представляется, игнорирует те части гомеровского эпоса, например, песни VI или XXIV «Илиады», которые кажутся мне столь близки человеческой душе, что не могут быть чужды глубочайшему смыслу христианства. Это так-же редкий случай, когда, как мне кажется, он увлечен личными переживаниями и игнорирует то обстоятельство, что мы не можем осуждать поэта за то, что тот не дал нам вещей, о которых он даже помыслить не мог: нельзя требовать от жившего не знаю сколько лет до VII века до н. э. Гомера, чтобы он дал нам идеи, созревшие во времена императора Августа.
При этом Вергилий остается самой значительной фигурой, когда мы желаем сопоставить западноевропейскую традицию с греческой: теперь я имею в виду уже не только древнегреческую, а всю греческую традицию в целом. Здесь я не принимаю во внимание их сильные и слабые стороны, а рассматриваю только различия между ними. Поэт Рима достаточно просвещает меня даже в том случае, когда я пытаюсь понять следующие стихи У.Х. Одена:[46]
The eyes of the crow and the eye of the camera open
Onto Homer’s world, not ours…
Глаза вороны и глаз фотоаппарата
Открываются над миром Гомера, но не над нашим.
Да, я не чувствую ни Элиота, ни Одена принадлежащими миру Гомера: они принадлежали миру Вергилия, а эти миры были – и с течением времени стали еще более – очень различны между собой.
«Я не желаю