οὐ γάρ πω τοιοῦτον ἴδον βροτὸν ὀφθαλμοῖσιν͵
οὔτ΄ ἄνδρ΄ οὔτε γυναῖκα· σέβας μ΄ ἔχει εἰσορόωντα.
Δήλῳ δή ποτε τοῖον Ἀπόλλωνος παρὰ βωμῷ
φοίνικος νέον ἔρνος ἀνερχόμενον ἐνόησα·
ἦλθον γὰρ καὶ κεῖσε͵ πολὺς δέ μοι ἕσπετο λαός͵
τὴν ὁδόν͵ ᾗ δὴ μέλλεν ἐμοὶ κακὰ κήδε΄ ἔσεσθαι·
ὣς δ΄ αὔτως καὶ κεῖνο ἰδὼν ἐτεθήπεα θυμῷ͵
δήν͵ ἐπεὶ οὔ πω τοῖον ἀνήλυθεν ἐκ δόρυ γαίης.
Нет, ничего столь прекрасного между людей земнородных
Взоры мои не встречали доныне: смотрю с изумленьем.
В Делосе только я – там, где алтарь Аполлонов воздвигнут, –
Юную стройно-высокую пальму однажды заметил
(В храм же зашел, окруженный толпою сопутников верных
Я по пути, на котором столь много мне встретилось бедствий).
Юную пальму заметив, я в сердце своем изумлен был
Долго: подобного ей благородного древа нигде не видал я.
«Свежая ветвь» «Эротокритоса»[37].
Крепчает Борей. При столь сильных ветрах вполне естественно, что древние представляли маленький и низкий остров Делос плавучим, словно носимый ветром лист.
… σὺ δὲ ξυμβάλλεο͵ μῆτερ·
ἔστι διειδομένη τις ἐν ὕδατι νῆσος ἀραιή͵
πλαζομένη πελάγεσσι· πόδες δέ οἱ οὐκ ἐνὶ χώρῃ͵
ἀλλὰ παλιρροίῃ ἐπινήχεται ἀνθέρικος ὥς͵
ἔνθα νότος͵ ἔνθ΄ εὖρος͵ ὅπη φορέῃσι θάλασσα.
τῇ με φέροις· κείνην γὰρ ἐλεύσεαι εἰς ἐθέλουσαν.
Видишь – в волнах морских невеликий остров приметен,
Что плывет над зыбями, в земле же корней не имеет,
Словно побег асфодели, гоним повсюду теченьем,
Будь то к Эвру иль Ноту, куда ни стремится пучина.
Вот к нему и ступай – и нам прибежищем будет!
(Каллимах, «К Делосу», 190–195) –
говорит матери не родившийся еще Аполлон.
Спускаясь к берегу, чтобы взойти на корабль, мы прощаемся у Артемисиона с исполинским торсом Наксосского куроса. Природные стихии, в течение стольких веков подвергавшие его ударам, сгладили все выпуклости: у него не осталось почти ничего, кроме впечатляющей широты груди и спины. Теперь он уже – словно огромный камень, мягко вылизанный волнами. Можно было бы сказать, что в нем сохранилась только душа мрамора. И, тем не менее, – а возможно, именно поэтому – говорит она свободнее.
3. АФРОДИТА – ЭНЕЙ
Грозное рождение Афродиты от оскопленного Урана, виденное Гесиодом:
ἀφρὸς ἀπ᾽ ἀθανάτου χροὸς ὤρνυτο…
Пена взбилась вокруг от нетленного члена…
(«Теогония», 191)
И сухая пустынность ее отсутствия в словах хора у Эсхила:
ὀμμάτων δ’ ἐν ἀχηνίαις
ἔῤῥει πᾶσ’ Ἀφροδίτα…
И в невиденьи глаз
Афродита ушла всецело…
(«Агамемнон», 418)
C’est Venus toute entière à sa proie attachée…
Афродита вся целиком, сжимающая добычу…
(Расин, «Федра»)
Богиня и здесь тоже – упорная охотничья собака, как и в древнем Гимне («Гимн к Афродите», 68 сл.), где она отправляется на ловлю в сопровождении всех диких животных, обитающих в горах.
Как мы уже знаем, от Гермеса богиня родила Гермафродита. Последнего в лучшие времена представляли с преобладанием отцовских черт – юношей с развитой грудью. С течением времени он становится все более женским – все более Афродитой и все менее Гермесом. Это важная деталь.
ἔστη πὰρ κλισίῃ, κεὐποιήτοιο μελάθρου
κῦρε κάρη· κάλλος δὲ παρειάων ἀπέλαμπεν
Остановилась богиня богинь, головой достигая
Притолоки, сделанной прочно, и ярко сияли ланиты…
(«Гимн к Афродите», 173–174)
Сравним «Гимн к Деметре»:
… ἡδ’ ἄρ’ ἐπ’ οὐδὸν ἔβη ποσὶ καὶ ῥα μελάθρου
κῦρε κάρη, πλῆσεν δὲ θύρας σέλαος θείοιο…
… А богиня взошла на порог и достигла
До потолка головой и сияньем весь вход озарился.
(«Гимн к Деметре», 188–189)
Открываясь смертным, боги излучают сияние, а ростом значительно превосходят людей: головой они касаются потолка.
«Гимн к Афродите» содержит также историю любви Эос к Тифону (218–238). Боги одарили Тифона бессмертием, но при этом не одарили юностью. Когда Тифон одряхлел от старости, Эос была вынуждена запереть его в «чертоге», где он безудержно лепечет вздор. Эта история напоминает историю Кумской Сивиллы, которую сообщает Петроний («Сатирикон», 48): окончательно одряхлев, Сивилла отвечала знаменитой фразой: «умереть желаю». Возможно, все это показывает, что для древних греков величайшим благом, в сущности, было не бессмертие, а иные, более человеческие блага. Здесь вспоминается Одиссей: как узнал я в последнее время, и Альбер Камю отмечает, что он предпочитает возвращение на Итаку бессмертию, которое предлагает ему Калипсо[38]. Вероятно, страх смерти и последствия его появляются позднее, в иные времена.
Вспомним также, что фразу Петрония о Кумской Сивилле использует в качестве эпиграфа на титульном листе «Бесплодной земли» поэт Т.С. Элиот[39]. Воспоминание об этом вынуждает сделать разграничение, которое нужно было сделать с самого начала.
В этой работе, исходным пунктом которой послужили Гомеровские Гимны, меня интересуют древние боги греков, главным образом начиная с VIII в. до н. э. Меня совершенно не интересуют боги римлян и тем более религия эпохи империи с богами, которых почитал Вергилий. Сколь бы родственными эти последние не были первым, сформировались они под влиянием различных между собой чувств, как я полагаю, и развились при различных между собой способах мышления. Мне хотелось бы, чтобы читатель имел это в виду. Это нелегко, поскольку традиционный взгляд современного западного мира на греческих богов со времен Возрождения сформировался главным образом под влиянием латинских источников. Здесь не должно происходить смешение этих вещей.
Читая в нашем «Гимне»:
… οἱ δὲ μετ΄ αὐτὴν
σαίνοντες πολιοί τε λύκοι χαροποί τε λέοντες
Серые волки вослед за богинею шли и медведи,
Огненноокие львы …
– имеется в виду свита Афродиты, когда она поднимается