Войдя в отцовский дом, огляделся, и сразу же голову прошибли воспоминания, которые я глушил на подсознательном уровне. Болезненные, страшные. Я не хочу вспоминать.
Все уже в прошлом, позади.
Но это так не работает, мозг невозможно уговорить или убедить доводами рассудка.
А вот сорокоградусным коньяком — вполне.
Алкоголь заведомо плохой путь. И майор, и бывшие коллеги говорили мне, что с ним надо быть аккуратнее.
Но увы, вчера все пошло по одному месту.
Поднимаю бутылку с пола, со стола сгребаю сигареты, щелкаю зажигалкой и падаю обратно на спину, разглядывая белый потолок.
В ушах перестает звенеть, и я начинаю слушать звуки улицы.
Вот проехала машина, шелестит еще не опавшая листва с деревьев, а вдали слышен гудок поезда.
Это хорошие звуки. Звуки жизни. Мира.
А то, что было в моей голове вчера, не стоит вспоминать. И жить этими воспоминаниями тоже не нужно.
— Что это ты тут устроил? — недовольно восклицает Катя, и я рывком, прямо с сигаретой в зубах, подскакиваю на ноги.
Округлив глаза, она смотрит на меня.
— В честь чего торжество?
Катя спрашивает возмущенно и мне становится стремно оттого, что она видит меня таким.
И как ей ответить? Что сказать? Правду? Катя слишком хрупкая, не вывезет. Да и не надо ей знать, я не хочу погружать ее в пережитый мною ужас. Эти тени прошлого только мои и ее затрагивать не должны.
— Ты выпил всю бутылку? — Катя ахает. — Тимур, ты с дуба рухнул?
— Не рассчитал я, — стараюсь говорить как можно легче. — Вчера приехал, долго не мог уснуть, вот и перестарался.
Берусь за горлышко бутылки и опускаю ее на пол, чтобы глаза не мозолила.
— А сигареты! — хмурится. — Я с порога подумала, неужели что-то горит! Твой отец никогда не курил в доме.
— Каюсь, Катюш, — развожу руками и тушу сигарету в пепельнице.
Катя смотрит на меня как на незнакомца. Испуганно, потеряно. Она явно не ожидала увидеть меня в таком состоянии — и да, ненависть к самому себе быстро начинает давить на душу.
— Что у тебя случилось? — Катя спрашивает мягко, но я все равно не отвечу.
Растираю лицо, чтобы хоть немного прийти в себя:
— Катюш, я просто устал вчера, вот и решил расслабиться, но не рассчитал свои силы, — ну это хотя бы часть правды. — А ты как тут оказалась?
Выбираюсь из-за дивана, подхожу ближе к ней.
Катя опускает взгляд на тарелку, на которой лежат ароматные и румяные оладьи. Желудок тут же скручивается в узел. Черт, я нормально не ел… хрен знает сколько!
Последние дни я разрывался между Надей, Катей, работой, изменением в документах и этим рыжим дебилом.
— Бабушка приготовила оладьи и попросила угостить тебя, — подходит ближе и, не глядя на меня, протягивает тарелку. — Тут еще сметана. Вот, держи. Бабушка сказала, у тебя в доме только чай и кофе, так что думаю, тебе стоит поскорее позавтракать.
Протягиваю руки, чтобы забрать тарелку, и кладу их поверх рук Кати. Она вздрагивает, когда я касаюсь ее, резко поднимает на меня глаза.
Черт, какие же красивые у нее глаза. Небесного цвета. Ясные. Невероятные. Я бы душу продал за них и за то, чтобы она всегда была рядом и вот так смотрела на меня.
Лицо Кати чистое, не тронутое косметикой. И да, снова она кажется моложе, чем есть. Хрупкой, нежной. Такой, что хочется окутать ее заботой, чтобы никогда она больше не чувствовала боль, не знала, что такое разочарование.
Чертовски красивая, уютная в этом свитере и свободных джинсах. Притянуть бы к себе и упиваться ею и этой близостью.
— Что это, Тимур? — голос Кати срывается, и небесные глаза наполняются слезами.
Она опускает взгляд ниже, на мою грудь, и смотрит с жалостью и страхом.
Опомнившись, я забираю тарелку, ставлю ее на стол, а сам отхожу к дивану и надеваю футболку на оголенный торс, потом поворачиваюсь к Кате.
Я не хочу, чтобы моя любимая на меня так смотрела.
— Тимур, — она смахивает слезы с глаз и честно пытается собраться, но у нее получается откровенно хреново. — Откуда у тебя эти ужасные шрамы? Их ведь не было…
— Не было, — киваю и беру тарелку с оладьями, иду в сторону кухни. — Составишь мне компанию?
Пытаюсь перевести разговор, но, кажется, это бесполезно.
Катя идет за мной, спрашивая на ходу:
— Почему ты мне не отвечаешь? Где ты был, черт возьми? Что с тобой произошло? Скажи мне, прошу…
Ее голос окончательно срывается, и я резко оборачиваюсь, глядя в глаза, полные слез. И снова из-за меня.
В два шага сокращаю между нами расстояние и притягиваю ее к себе, обнимаю. Катя утыкается носом мне в грудь и всхлипывает.
— Мне тебя страшно трогать, — голос дрожит.
Заставляю себя убрать руки, делаю шаг назад.
— Прости, — говорю тихо.
Катя хватается за ткань футболки на груди и дергает меня на себя, впечатывается в меня, обхватывает за ребра, прижимается.
— Мне страшно тебя трогать, потому что я боюсь сделать тебе больно. А ты что подумал, дурак! — и снова плачет.
Усмехаюсь, сам едва держу себя в руках, улыбаюсь… Улыбаюсь всему. И тому, что она рядом. Обнимает меня, переживает. Значит, там, у нее в душе, много всего сохранилось. И это делает меня чертовым счастливчиком.
Беру ее лицо в руки, поднимаю, чтобы она посмотрела на меня.
— Кать, это в прошлом. Уже все хорошо. И нет, не болит, — усмехаюсь и пытаюсь пошутить. — Чешется только иногда.
Она поджимает губы и утыкается лбом мне в грудь, воет еще пуще.
— Ну что за девчонка, — цыкаю. — Перестань плакать, Катюш. Нет поводов.
— Отец знает? — заглядывает мне в глаза.
— Нет. И я прошу тебя не говорить ему ничего.
Катя явно не согласна, но кивает.
— Расскажешь мне?
— Обязательно, — обещаю и снова обнимаю Катю, не в силах насытиться ее присутствием. — Когда-нибудь расскажу. Обещаю.
Глава 45
Катя
Тимур вызвался отвезти нас к отцу, которого я не видела около года.
После развода с мамой он привел домой свою любовницу Виолетту, которая родила