Но и на домофон никто не ответил.
Соседка, устав ждать, пока Сава назвонится, была в соответствии с возрастом дальнозорка. Потому с двух метров увидела, в какую квартиру рвался Сава.
— Вы к мальчику? — с надеждой спросила она.
— Нет, почему? — сжимая завернутые в целлофан упругие стебли, ответил Сава. — К Ла… Марине. Вы знаете их, да?
— Ну… Марины-то нет…
— Не знаете, когда вернется?
— Ох. Так и не вернется она…
А все потому, что Лебедянский, увлеченный Мариной, опять не усидел дома. Спустя недели репетиторства и распивания чаев он решил, что пора переходить к решительным действиям. К тому же наконец-то закончил с огромной, непокладистой рукописью Геры, отправил ее бывшему ученику и теперь был легок и свободен.
Позвонив Дане, якобы для уточнения темы сегодняшнего вечернего занятия, он узнал, во сколько тот вернется домой: поздно, перед самым занятием. Марина должна была вернуться скоро.
Он ждал ее у дома час — пришел заранее, благо было тепло. И тоже с букетом, и тоже скромным.
Лебедянский дождался Марину и сказал, что перепутал время, нечаянно приехал раньше. Она его впустила и проводила в кухню.
— Вы же знаете, Марина, — вздохнул Лебедянский, — что я очень, очень ценю наши эти вечера…
— Ну да.
— Ваш замечательный чай… — Лебедянский зачем-то погладил кружку.
— Ну…
— Так пахнет…
— Я вам покажу упаковку, он везде продается.
— И вы тоже…
— М-м.
— Как Даниил, готов к экзаменам?
— Да, все повторяет. Молодец.
— Так хорошо сидим.
— У вас занятие во сколько?
— Так приятно, знаете ли, поговорить с умным, интеллигентным человеком.
— Конечно.
— Таких сейчас редко встретишь. Знаете ли, сплошное хамство и невежество.
— Спасибо, что согласились заниматься с Даней.
— Просто невозможно.
— Наверное.
— Страшно представить, к чему это все может привести. Мы просто выродимся…
— Так у вас во сколько…
— И я вот подумал, знаете ли, Марина, пока, так сказать, мы все еще не во аде, хе-хе… Я и цветы вот принес.
— Я вижу. Они у вас на коленях.
— Так, собственно, я о чем: сходите со мной отужинать? Недалеко от моего дома, это у Моргородка, чудное кафе, мы в нем замечательно…
Марина смеялась редко, но тут не сдержалась и прыснула так, что заплевала Лебедянского. Еще с минуту не могла успокоиться, с перерывами на смех пытаясь внятно сказать:
— Сергей Геннадьевич, вам, кажется, пора.
Лебедянский вскочил:
— Нет, подождите! Вы не понимаете!
— Конечно, но вам правда пора.
— Марина, вы…
— Спасибо за помощь, но экзамен уже скоро, так что больше вам приходить не нужно. — Марина оттесняла Лебедянского от стола в сторону двери.
— Марина! Да вы!.. — хлопал он дрожащими губами.
Марина оперлась на здоровую ногу и приготовилась слушать обвинения. Но Лебедянский схватил со столешницы нож.
— Вы, Марина!.. — Его рука дрожала.
Больше слов не было. Лебедянский ударил Марину ножом в грудь.
Марина посмотрела на нож, на Лебедянского — вопрошающе и немного грустно. За что, Сергей Геннадьевич? Я же ничего не сделала.
Лебедянский, словно поняв, что совершил ужасную ошибку, вытащил нож. Из груди Марины выплеснулась кровь, прямо ему на руки.
Марина захрипела, согнулась и с грохотом упала на пол, уронив стул. Правое легкое выпускало воздух, сдуваясь, как шарик после праздника. Лебедянский с широко распахнутыми глазами смотрел то на Марину, то на нож в руке. Хороший нож, острый.
Пару минут из Лебедянского доносилось только мычание. Не выпуская нож, он побрел к выходу, опираясь о стены руками в уже полузасохшей, но еще липкой крови, оставляя на обоях следы ладоней. Дальше события у него в голове сжались в один комок склизких угрей:
Лебедянский побежал к лифту;
долго тыкал на бесчувственную кнопку;
через общий балкон вышел на лестницу;
начал спускаться;
услышав голоса внизу, начал подниматься;
услышав голоса наверху, снова начал спускаться, а голоса внутри говорили, что деваться некуда. За два этажа до спасительного выхода он — вспотевший, в крови, с ножом в руке и с безумными глазами — налетел на соседей. Женщина онемела и прижалась к стене, а ее муж спросил, не вызвать ли скорую. Лебедянский умчался обратно наверх, когда сосед потянулся за телефоном, чтобы позвонить в полицию, свободной рукой обнимая жену.
Дверь в Маринину квартиру Лебедянский оставил нараспашку. Забежав обратно в кухню, он рухнул у распластанного тела Марины. Медленно погладил ее по щеке, спустился к шее, ключицам, груди. Сжал нож, неожиданно крепко — крепче, чем когда ударял Марину. Отчаяние и страх в нем разбавились решимостью. Ему казалось, что выход остался только один. Сэппуку. Только оно, по мнению Лебедянского, позволило бы уйти с честью.
Видела бы его в этот момент Нина — умерла бы еще раз, только от смеха. Всю жизнь не мог ничего сделать нормально — и сейчас не смог.
В итоге у Лебедянского теперь была пропорота тонкая кишка. Он свалился на пол рядом с возлюбленной. Успел увидеть разводы у плинтусов, слипшуюся с жиром пыль в углу кухни, а после поднялся спазм, огромный как вал, и профессор выблевал весь выпитый чай.
— Ну и увезли его.
— Куда увез… стойте, стоп, что?! Что с Ларой, она жива?!
— Марина?..
— Да Марина, Марина, жива она? Что с ней?!
— Умерла она. Сразу умерла, говорят. Не дотерпела до скорой даже.
Саве показалось, что цветы, лежавшие у него на коленях, скукожились и почернели.
— А его-то увезли, полиция увезла… Не знаю, что там. Сын у Маринки остался. Я думала, вы к нему… а его же нет.
— А что… Где он?
— Так забрали его.
— Куда забрали? — лишившись терпения, Сава был готов переехать женщину коляской и найти какую-нибудь другую соседку.
— Не знаю. Забрали и увезли, военные какие-то. Прямо у дома. Говорят, что в армию, но я почем знаю. Даже вещи собрать не дали. — Женщина помотала головой, дескать, что за люди, до чего себя доводят, и зашла в дом.
Саву не слушались руки, не слушался джойстик коляски, цветы упали на асфальт, не получалось думать ни в одном направлении, мозг колыхался, как холодец на тарелке.
Сава спустился по крутому пандусу, заказал такси, дрожащими пальцами вбив адрес в приложении. И вернулся в отель. Там, немного успокоившись, он снова позвонил соседскому сыну, который помог найти дом Марины.
Даня не успел заново, на этот раз осознанно полюбить живую мать — ему осталось любить только память, только ее старое фото и несколько — общих, из его детства. Только родную квартиру, а вместе ней — накопления, которые Марина делала всю сознательную жизнь, боясь оказаться ни с чем и сына оставить нищим, какой сама была в детстве. И еще коробку со странными, непонятными ему безделушками, которую он вытащил из взорвавшегося пылью шкафа с запахом будто из склепа.
Буриди увезли на скорой, с разорвавшимся кишечником, который врачи на какое-то время починят, зато, настороженные анализами, проведут ряд обследований и обнаружат рак яичек, обильные метастазы в лимфоузлах и абсолютную, глухую безнадежность.
А Даню — не вовремя, некстати ставшего весной совершеннолетним — забрали, куда было нужно. Успели в весенний призыв, в начале июля, сразу после объявления результатов ЕГЭ (которые у Дани были впечатляющими, несмотря на то что сдавал экзамены он в отрешенном состоянии, совсем не думая о поступлении в вуз) и вручения аттестата.
Сава знал об этом в общих чертах, а сын хунковских соседей, сержант полиции, помог выяснить детали.
Если бы Буриди вцепился в Даню мертвой хваткой, не помогли бы никакие сержанты. Но Буриди о нем больше не вспоминал: после Марининой смерти мстить было незачем, да и все мысли теперь занимало здоровье. Поэтому у Савы получилось помочь сыну той, о которой он думал большую часть своей жизни. Пришлось напрячь разных людей, вручить им немало наличных в разной валюте, хоть это и не опустошило его счета, ежегодно пополняемые благодаря пчелиному бизнесу.