Хотя Марина бы и подстригла — дайте уже этого мужа-то. Она только изредка, если становилось совсем невмоготу, ходила на свидания, и все они оказывались пустыми, бесполезными. Как и сами мужланы, пытавшиеся ее впечатлить то деньгами, то эрудированностью, а на деле которым нужен был только разовый (ну, или не разовый, но) трах. Все они в итоге пожалели о том, позвали ее на свидание.
Счастливо выдохнув, Марина убрала уже размороженное, с розовой водой в пакете, мясо обратно в морозилку и пошла свободная, полегчавшая, по выстраданной, выгрызенной когда-то квартире. На тумбочке у кровати увидела зажим для галстука — золотой, потасканный (даже новые зажимы купить себе не могут, городская элита). Сувенир с последнего свидания. Повертела в руках, подошла к шкафу, раздвинула бряцающие скелеты — не разваливаются, держатся, будто сцепленные, как в школьном кабинете биологии, — достала ламинированную коробку с остальными сувенирами и кинула зажим туда.
— Все равно он тебе уже не нужен, — хмыкнула Марина.
Сегодня все было хорошо. Спокойно. Можно лечь пораньше и выспаться.
А черт его знает, может, бури и не будет, думала Марина. Неоткуда ему узнать об отце и обо всем остальном. Хотя предчувствие, конечно, не покидало ее.
Марина легла и укрылась одеялом. Давно не менявшееся белье дыхнуло средним арифметическим запахом всех проведенных под ним ночей. Но это Марину не волновало, она вытянулась, расправив больную спину. Только больные ноги подергивались, но вскоре она все же заснула.
Наиболее счастливым в этом городе был Сава. В отличие от многих знакомых, он находил в жизни простые тихие радости: работа, подготовка к экзаменам, чай по утрам, по вечерам — пивас. Он никогда и не хотел острых ощущений, а Инга — так, пьяная ошибка, венерическое недоразумение, она уволилась и канула в пучине городской суеты. Он хотел тепла и уюта, без пчел, отцовского дела, без тусовок с недалекой деревенщиной, совсем бессмысленных. Просто тепла и уюта. И надежды на будущее. Так что все двигалось верно: какие-никакие деньги, нормальные коллеги, Лара, к которой тянулся с детства, Юля. Это было необычно, но интересно. А поступление в пед! Ему же всегда хотелось учить детей. Вот что значит город: сотни тысяч людей, и среди них обязательно найдутся те, кто не посмотрит как на ненормального. Он сразу понял, что Юля как раз такая.
Она показалась такой же набитой вывихами и подвохами. И он почти не удивился, когда вскоре после того, как они с Ларой у нее поселились, Юля без вопросов взяла его небольшой пакет с эластичными бинтами, спрятала у себя в комнате и разрешила брать, когда понадобится.
Он немного боялся, когда принес купленные на рынке обшарпанные костыли. Но и их она взяла. Сказала только:
— Ты не маньяк, надеюсь?
Он смущенно мотнул головой, не сумев оценить процентную составляющую юмора. А еще Юля сказала:
— Давай только на этом все, а то у меня тут не схрон.
Он смущенно кивнул. Юля спрятала костыли между шкафом и окном и оценивающе на них посмотрела. Скромные и неопасные, будто растение, небольшое деревцо поставила у окна. Только растения у нее все дохли, а костыли — вот, пожалуйста, стоят.
И каким счастливым было его потайное, как шкатулка под паркетом, время, только его время — по вечерам и ночам, когда Лара с Юлей уходили на свои смены в автомастерскую, Сава предавался иному процессу. Зеркало на стене этому активно способствовало.
Ноги, завернутые в эластичные бинты. Ноги, до синюшно-фиолетовых наплывов перетянутые ремнем. Ноги, носками поднятые к ягодицам и обмотанные так, чтобы казались ампутированными по колена. Ноги, укрытые пледом так, чтобы и не было ног.
Да — ноги, которых не было.
Обычно первый раз Сава кончал без рук, от одного этого искореженного, но совершенного, как ему казалось, отражения в зеркале. Иногда же стоило только прикоснуться к члену, и все получалось само.
А если к реквизиту добавлялись костыли — ночь бежала совсем быстро.
Счастливее он был, только когда сломал ногу, испугавшись отражения в пыльном зеркале заброшенного дома и сорвавшись на металлический лист. Ну и когда Лара, вежливо сопровожденная своей матерью до чугунной ванны, раздробила тазовые кости и лежала в гипсе как в шелках, и он приходил к ней, любовался, ободрял ее, поглаживал по ногам, одна из которых позже стала чуть короче другой, и от мысли об этом прекрасном, совершенном дефекте Сава распалялся сразу же.
Такое было у Савы потайное — его — время.
Марк лежал в клинике уже три месяца. Буриди надеялся, что оплаченные комфортабельные условия все же окажутся для его сына в нужной мере спартанскими. Как в армии, в которую тот не пошел.
И зря, оценивал свою недоработку Буриди.
Все верно он тогда сказал Соловцову, пусть лежит там один, считал он. Но раз в неделю все равно узнавал, что с сыном. Есть ли прогресс, а как-то даже спросил, нормально ли там ему.
— Я постоянно на связи с ними, Георгий Григорьевич. Говорят, с каждой неделей лучше. С ним работают наркологи и психиатры, обещали лучших. Сделали опиодную детоксикацию и перешли к кодированию. Какой-то налтрексон или как-то так, новый препарат, уменьшает физическую зависимость, — сам ничего не понимая, рапортовал заученное Соловцов.
Буриди, тоже ничего не понимая, кивал с каменным лицом.
Пересказывал все это Ларе по много раз. Лара выслушивала. Когда было нужно, уточняла, когда было нужно — удивлялась, словом, со всем энтузиазмом, на который была способна, отрабатывала гонорар.
— Это не твоя вина. Ты сделал все, что мог. И все делал правильно, — поглаживала она волосатую грудь Буриди.
— Если этот сосунок после центра не избавится от своей наркошеской херни… Я не знаю, что сделаю. Я сам его, блин, убью. И центр их сраный закрою, — рычал Буриди, глядя в потолок.
Лара медленно кивала и продолжала гладить его широкую грудь, мяла его злые уставшие плечи.
Обычно он не оставался до утра. Оставлял деньги и дубликатную связку ключей на единственном в квартире комоде и закрывал за собой дверь. Тогда Лара наконец-то спокойно засыпала или вставала, пила до горечи крепкий чай, иногда сдобренный лимоном, если приносила его с собой, поскольку даже пустого, побитого ржавчиной и желтым налетом холодильника с какой-то едой тут не было. Вместо рабочего неглиже натягивала одежду и тоже уходила.
Буриди не переживал. Красть в родительской квартире было особо нечего, она много лет стояла почти пустая. Комод, чайник, сантехника, видавшая еще Брежнева. Диван-кровать, в котором клопы давно сдохли от тоски и голода. К тому же Буриди умел доставать людей даже из-под земли. И Лара об этом знала. И он знал, что она знала. У них вообще не было иллюзий насчет друг друга, они оба понимали свое значение и роли — и по жизни, и в отношениях.
Буриди не влюблялся. Он просто хотел получать удовольствие и был готов за это платить. За свое душевное и физическое — призрак гонореи тихонько хихикал под трухлявым диваном-кроватью — здоровье.
А Лара не влюблялась и подавно. У нее был Сава. И Юля. Больше ей никто не был нужен.
— Много их у тебя? — шумно дыша, спросил Буриди, который только что кончил и повернулся лицом к Ларе.
— Не особо. По паре-тройке за ночь обычно.
— Много дают?
— Не все щедрые. За ночь раза в три меньше, чем ты, — продолжала преуменьшать Лара.
— Невыгодно, — выносил вердикт Буриди и вставал, оставляя Ларе вытирать с простыни сперму. Кончила ли она, его не интересовало.
— Неплохо. Что делать, работать надо.
На это Буриди молча кивал: надо, надо работать, лучше уж быть проституткой, чем как его сын, а смысл жизни, между прочим, в труде, в каждодневной пахоте, — и уходил умываться.
— А любовников? Сколько? — спрашивал он, забираясь на Лару во второй раз.
— Как ты — один, — отвечала она. И добавляла, видя его непонимание: — Ты и есть.
Буриди рычал, заводясь от мысли об эксклюзивном обладании кем-то, и все у него получалось, даже во второй раз.