Варвара дождалась вечера, когда ее Марик остался дома — он валялся у себя в комнате, редкие стоны слышались из-за двери. Она обошла точки, до которых провожала когда-то сына, и нашла его компашку в третьем по счету гараже на окраине их района — знала, какая именно из одинаковых, заржавевших по углам ракушек ей нужна.
Изнутри доносился сбивчивый гул — слова, шорох, шумное дыхание. Возня, подобие существования. А снаружи ни звука — ни гарканья птиц, ни воя ветра. И шаги ее сделались неслышными, все вокруг размылось, мир сжался до небольшого старого гаража и двери, за которую нужно потянуть.
И она потянула.
Та оказалась не заперта. Сбоку, у стены, дотлевала тусклая лампочка, в полумраке выделялись бледные лица, гипсовые маски, и только глаза светились, как у собак ночью. Некоторые обратились к Варваре.
Она пришла, чтобы сказать им все. Чтобы оставили в покое ее мальчика, чтобы забыли его, отпустили, если хоть немного желают ему лучшего и считают его другом. И вот, глядя на эти медленные тени, она с ужасом поняла, что говорить бессмысленно.
— Женщина, вам че? — спросила Даша, в глубине гаража лежавшая на Йене; слово «женщина» она умудрилась произнести без единой гласной, даже жаль, что Марк, изучавший азы чешского в вузе, не слышал, поди оценил бы.
Варвара не разглядела Дашу, поняла только, что с ней говорит одна из теней. Глубоко, с тонким свистом вдохнула тяжелый кислый гаражный воздух.
— Ничего, — медленно ответила она. — Ниче! — вскрикнула она, сорвавшись на фальцет, и ушла — комок погибших нервов, обтянутых омертвевшей кожей. Оставила дверь нараспашку, пусть хоть потрудятся встать и закрыть.
И все же Варвара не сдалась, вернее, не решилась сдаться так просто. Не представляла, как сможет жить, если сдастся. Пусть Буриди потерял надежду, а Марик ее вообще вряд ли мыслил такими категориями — она знала, что останавливаться нельзя. Что это ее главная миссия — не дать пропасть сыну.
И она пришла еще раз — когда Марик долго не появлялся дома. Вечером вспорола собой холодный осенний ветер, взглядом отбросила приподъездных подозрительных бабок с холщовыми сумками и болоньевыми пакетами, зашла в изрисованный дом, доехала на трясущемся лифте до конечной — до девятого этажа. Голову мотало, всю ее мотало. Лестничный коридор, кишкой загибающийся вокруг лифта, доносил голоса сверху.
Шум долетал сплошным дребезжащим зудом, будто к ушам Варвары подвесили мух, и они такие «бз-з-з-з-з, бз-з-з, бз-з».
Лестничная клетка фантомного этажа, в отличие от гаража-каморки, освещалась вечерним небом, которое вваливалось в окно. Кто-то сидел на смятой коробке, кто-то лежал на тонком полосатом, как в муниципальных больницах, матрасе. Пол устилали бутылки, шприцы, сигаретные пачки, бычки. Присмотревшись, Варвара увидела бы истершиеся ремни, заюзанные жгуты, ложки, зажигалки, пакеты, выпотрошенные бумажные пачки димедрола — заупокойное царство, даже крысы с тараканами сюда не поднимались. Но она вглядывалась в лица — искала. Если из этой своры говорить не с кем, она поговорит с самим Мариком. Все объяснит, на колени, если нужно, встанет, разрыдается, тут и стараться даже не придется, все случится само — и уведет его с собой.
Марик лежал в полудреме, прислонившись к стене. Варвара преодолела четыре метра в один смазанный прыжок и затрясла сына. Очнувшись, он замычал. Встревоженные непрошеными звуками, ребята вокруг заерзали, зашептались, до Варвары начали доноситься обращенные к ней слова, но она поставила заслон, наколдовала силовое поле, ограждающее их с Мариком от остальных, и никого не слушала.
— Пошли… пошли отсюда, давай, вставай, давай пошли, — тихо заклинала она, подтягивая сына вверх, надеясь просто его увести, а дальше все как-нибудь сложится. Не зря она ведь и деньги копила, пусть и не для этого, — можно уехать, и порочная связь разорвется!
— Да что ты… Да чет мн тут! — невнятно отвечал Марк, нервно стряхивая с себя ее руки, будто по нему бегали жуки.
— Пошли, давай, поднимайся, солнышко… Нам пора отсюда…
— Мамонька, вы там че?
— Женщина, эй!
— Да чет ко мне, да отстнь ты от мня. — Марк извивался, жмурился и мотал головой. Уже встав, толкнул мать и закричал: — Не нжны мне вы, не нжна мне ты, понла? Мне тут хоршо!
Варвара отлетела к стене. Пацан, на которого она чуть не свалилась, лениво, на четвереньках отполз в сторону. Свет из окна теперь падал на Марика, и Варвара отчетливо видела его, от злобы перекошенного, незнакомого, будто каждую черту лица на полсантиметра сдвинули, каждую линию заострили, в воспаленных глазах бегала и горела кровь.
— Оставь ты меня! Иди в пизду, пняла? Ну?! Ну?!!
Он стоял, покачиваясь и дрожа. Варвара задрожала тоже. И, касаясь стены прыгающими пальцами, пошла к лестнице. Пошла медленно, пару раз обернулась к сыну, хотела сказать: «Сыночек, ты так нам нужен» или, наоборот: «Идиот, одумайся, мы для тебя столько, а ты вон что» — все, что обдумывала по кругу. Но Марик стоял, до упора заряженный злобой, Йен с Дашей тоже встали, хватаясь друг за друга, и глядели на Варвару с усмешкой, остальные лежали или сидели, сонно пялясь перед собой, старались на нее не смотреть, ждали, пока она уйдет. И слова как будто выкачали из Варвары, как выкачивают воздух, упаковывая мясо в вакуум.
Выходя из подъезда, Варвара заметила, что стемнело. Казалось, все, что ей теперь осталось, — замечать. Надвигающуюся ночь, близящийся неземной холод. А больше ничего и не осталось.
— A-а, это ты! — каркнула бабка, подволакивая себя к подъездной двери, а за собой подволакивая непослушную ногу и тележку с рваной сумкой.
— Кто — я? — отрешенно спросила Варвара куда-то в воздух. Кто — я. Кто я. Кто? Я?
— Ты, ты. Я у Лизы-то спросила. Не живешь ты в шестьдесят первой! Ты откуда взялась? Не стыдно в таком-то возрасте?! Ты на себя посмотри, ходят тут, не рожа, а страх несусветный, ты чего вообще тут ходишь? Ты с этими, что ли, с крыши?! Полоумными. Сволочи неотесанные. Или с третьего, с алкашней? У нас тут своих, знаешь, сколько, нам тут вот такие еще не нужны, ты что, ты…
— Бабушка. Иди в пизду, — впервые в жизни сматерилась Варвара.
— А-а-а-а-ах-х-х.
Варвара обогнула подавившуюся хрипом бабку, понадеялась, что у той не будет инфаркта, хотя даже если и будет — пусть. Дошла до дома, включила свет (опять Буриди непонятно — понятно — где), вплыла в ванную, включила теплую воду и села под душ. Она не плакала, даже уже не тряслась. Только кусала и кусала свои псориазные, в пятнах и потрескавшихся шершавых корках предплечья, сжимала челюсти, как старый, подаренный еще на свадьбу орехокол.
У Марка тем временем строился и расширялся план. Большой, крепкий, для героинщика удивительно многосоставный план.
Первый этап — спиздить.
Второй этап — сбыть.
Третий этап — купить.
Четвертый этап — позвать.
Пятый этап — жизнь, счастливая до самой смерти, той, что давненько стоит за углом и нет-нет да высунется посмотреть или — смешная — обнаружит себя, запутавшись в складках серого платья.
На отходняке, потратив почти все деньги, он полез в стенку, когда родители уехали в театр — Буриди поддерживал видимость стабильной семейной жизни. На полках стояли снимки отца со старшими коллегами и начальниками. Когда Буриди кого-то обгонял на карьерной лестнице, фото с ним быстро исчезало в дальнем пыльном ящике, но возвращалось, если этот кто-то снова поднимался, или умирал, или выходил на пенсию. Кроме того, там лежали рамки с грамотами, благодарственные письма и ордена в бархатных коробочках.
Эти ордена Марк и украл. Не все, только два — орден Почета и орден «За военные заслуги». Сине-золотой и сине-серебряно-красный, с ленточками. Лениво подвигал прочее на полке, чтобы заполнить пустоту, расставил все на отвали. Затем в родительской комнате покопошился в вещах матери, в сундучке с драгоценностями выбрал круглую золотистую брошь с завитками, тоже сунул в карман и ушел.