Майя не отвечала, и Лебедянский не выдерживал. Дело было, конечно, не в эфирном времени (за него переживал Даня), а в том, что ну сколько можно, такой очевидный ответ. Это был его, Лебедянского, спорт, на несколько минут в неделю он становился организатором, повелителем турнира и чувствовал, как костлявые лопатки выстреливают назад, прорезают кожу и превращаются в сильные длинные крылья.
Майя не отвечала, и Лебедянский мотнул головой — точнее, хотел мотнуть, а дернулся всем телом, крылья забились о стены узкой студии.
— Майя! Вы с нами? — спросил Даня, подражая опытным ведущим.
— Да-да, конечно. Думаю, потому что у них важное место занимали пиры, это известный факт. И надо было, чтобы в загробном мире умершие тоже могли… насытиться, так сказать. Ну как?
— Браво, Майя! Все правильно. И второй вопрос, сегодня их два, потому что последний выпуск перед праздниками, следующий эфир нескоро и приз большой. Три номера исторического журнала, где есть и статьи нашего обожаемого Сергея Геннадьевича Лебедянского!
В этот момент Даня подумал: хорошо, что слушатели не могут ему ответить, — а то потоком мата и смеха его унесло бы на улицу. Руководство сказало, что перед Новым годом все программы срочно начинают вертеть большими подарками, нужно привлекать людей, но на «Ненавязчивую историю по вторникам» бюджета не нашлось, вот Лебедянский и притащил пылившиеся номера со своей писаниной.
Даня помялся, прежде чем продолжить.
— Итак. Как правильно называются лагеря ликвидации евреев в нацистской Германии? Вернее, назывались. У нас их обычно называют концлагерями, но это не совсем верно.
Майя, знавшая про нацистские лагеря для евреев намного больше, чем хотела бы, долго не думала.
— Ох… — Из Петербурга донесся тяжелый, протяжный, как гудок поезда, громкий, как авроровский выстрел, выдох. — Лагеря уничтожения, конечно. «Концлагерь» — это общее название. Ну у вас и вопросы, конечно, ребята. Веселые, ничего не скажешь.
Лебедянский будто осветился легким рассветным лучом, не услышал последней Майиной фразы. Слегка закивал, слегка заулыбался.
— Супер, Майя, вы супер, и вы получаете приз от «ХопХэй. фм»!
— Ой, спасибо, спасибо вам огромное, мальчики, — звучал оживший голос далекой Майи. — Как я рада…
— Ну что вы, это вам спасибо. Все вам пришлем, а пока…
— А я приеду!
— А?
— Я буду скоро в Кислогорске, приеду к вам.
— Хорошо! С вами свяжутся. А пока для наших радиослушателей…
В течение получаса после программы Лебедянский носился по всей студии, приставая то к Дане, то к пиар-менеджеру: что, что это значит — приедет? Когда, когда свяжутся? Ты сказал «свяжутся», ты знаешь, когда свяжутся? Раньше Лебедянского не особо интересовало, как призы оказываются у слушателей. Чаще всего призы выбирали цифровые — промокоды, билеты — и отправляли их на почту или в мессенджер, и все. Физические еще доставить нужно было, пиарщик в таких случаях всегда ворчал и выходил курить, прежде чем начать что-то делать.
Вот и теперь ворчал:
— Напишем, напишем ей, что вы завелись-то так. Позже напишу, я сейчас занят.
— Чем? — Лебедянский навис над пиарщиком как Кощей, и усы его снова затрепыхались, на этот раз угрожающе.
Парню показалось, что началось землетрясение. Он даже ощутил тектоническую вибрацию. Дернул мышкой — комп вышел из спячки. Открыл мессенджер, нашел переписку с Майей и набрал: «Добрый день. Когда вам будет удобно приехать за призом в наш офис?» И вставил сохраненный в заметках адрес: «Ул. Лже-Романовых, 34 (вниз за Моргородок, высокое темно-коричневое здание, первый этаж, позвоните, как придете)».
— Всё? Довольны?
Лебедянский буркнул «гу» и успокоился.
Домой он ушел, только когда Майя сообщила пиарщику, что через полторы недели нанесет визит.
Жизнь Дани бежала быстро и одинаково, как в детстве паровозик по небольшому кольцу игрушечной железной дороги. Он стажировался на радио, готовился к экзаменам, встречался с приятелями — и пытался понять о себе самое важное. Хотя что тут понимать-то было — он сделал это уже давно, просто оттягивал момент принятия. Да и времени тщательно все проверить не находилось.
Подготовка к ЕГЭ высасывала все жизненные соки. На репетиторов денег не было, он занимался сам — вечерами и ночами. Галлонами кофе посадил желудок и теперь упивался крепким, горьким и до непроходящей оскомины зеленым чаем, чтобы сидеть до трех часов ночи за учебниками и справочниками. «ХопХэй. фм» же оставалось отдушиной. Да, слушателей у программы не прибавлялось, а прочая работа в студии была не особо серьезной, но Даня чувствовал, что делает что-то значимое, полезное, что-то для людей, для какой-то светлой, пусть и не глобальной цели. Пусть не глобальной — но ведь ему и лет-то сколько, еще можно позволить себе побыть никем.
А в целом он, конечно, давно уже о себе все понял.
Ни одного факта об отце, ни одного фото беременной матери. Постоянно путаные рассказы о Данином детстве — даже время рождения мать всегда называла разное. И главное, он был совершенно на нее не похож. Кроме взгляда, как часто говорили, внимательного, фиксирующего.
Вечерами он рассматривал себя в зеркале — пристально, как следователь — фоторобот серийного убийцы. Волосы, радужки. Круги под глазами от постоянного недосыпа. Чуть кривой, будто руку скульптора на секунду свело судорогой, нос. В этом не было ничего от матери — высокой, темноволосой, с узким лицом. Да и характеры. Где ее спокойствие, рассудительность — и где его вечная взбудораженность. Она — здоровая, только с ноющими варикозными ногами из-за вечного стояния у парикмахерского кресла, и он — гастрит, астма, витки аллергий. Даня, конечно, еще на уроках биологии внимательно слушал (и потом дополнительно читал) о наследовании внешности — доминантные и рецессивные признаки, цвет глаз, волос, кожи, особенности вроде веснушек и черт лица. Но тем не менее. Нет, не могло все разом сходиться в столь очевидную жирную точку и быть ошибочным. Ошибочным был он — Даня это давно понял.
Он приемный.
И это очевидно.
Спрашивать у матери напрямую он не решался. Даже когда заходил с вопросами об отце, она реагировала остро и холодно — покрывалась ледяными шипами, выдыхала иней. Нужно было действовать в обход снежной женщины.
Все тело было прозрачным, в грудине дыра: почти живая, она медленно вращалась, задевая и собирая кожные лоскутки, комочки засохшей крови, невысказанные слова, неузнанную жизнь так, что все тело комкалось, засасывалось внутрь себя. Даня боялся не успеть узнать — просто умереть раньше времени, схлопнуться в грудной дыре и ничего о себе и настоящих родителях не узнать.
Было у него ощущение, что он может не выдержать и закончиться.
Благо уже не Средневековье и даже не Советский Союз — есть способы найти информацию. Предположив, что при усыновлении ему дали новое имя, он стащил у матери свое свидетельство о рождении, чекнул, в каком филиале его выдали, и явился в загс. Не особо вникая, женщина в свитере и очочках на веревочке его послала, сказав, что нужна доверенность от родителя или опекуна, а иначе — тайна усыновления, если это вообще усыновление, не видите, у меня работы много, приходите, когда будете знать наверняка.
Дальше были нишевые форумы, малопопулярные сообщества и блоги, посвященные усыновлению и жизни приемных детей. Пробивать было бессмысленно, да и некого — имен биологических родителей он все равно не знал. Ничего никуда не вело. Нанимать детектива — они вообще есть в Кислогорске? Да и на какие деньги.
Его охватывала злость, отчаяние. Зачем Марина его усыновила? Без мужа, без родственников. Потешить эго? Скрасить одинокую старость? Или это все ее добросердечность? Несостоятельность? Лицо его серело, глаза тускнели, синяки под ними еще больше расползались и темнели, как грозовые, налитые свинцом тучи. Даже волосы начали редеть.
Оставался, вероятно, единственный ход. И чисто технически сложным он не представлялся.