Анкара, пятница
Мы прибыли сюда вскоре после полуночи в воскресенье. Все эти дни из головы у меня не выходили лесистые долины с дырявыми скалами, «наполняющими очи», словно звери Апокалипсиса. Иначе представлял я себе эту поездку: мы не пишем книги по собственному желанию, не совершаем поездки по собственному желанию. Что же, «τὰν δ᾽ ἔμπρακτον ἄντλει μαχανάν»[19]. Итак, подведем краткий итог.
В монолитах Каппадокии не обнаружено дохристианских следов. Однако поролит (πουρί) Аргея настолько мягкий, что годы могли стереть их. Неизвестно также, когда начали высекать монастыри. Возможно, во времена святого Василия и продолжили до времен арабских набегов и позднее. Существует текст, написанный в Каппадокии в VI или VII веке о жизни святого Иерона, в котором упомянута искусственная пещера, в которой скрывался мученик из Матианы. «И где-то рядом с этим жилищем (περιοικίδος), обнаружив в подземелье холма сильно укрепленную пещеру, которую скрыл умением каменоломни полого грота, укрывшись в нем, спасался в течение некоторого времени».
С середины VII века для этого края наступают очень неспокойные времена. Арабы завладели Киликией и держали в своих руках перевалы Тавра. Очень часто, а иногда и ежегодно, они вторгались в Малую Азию. Их набеги были дикими и стремительными: целью было не завоевание, а грабеж. Тяжкие времена, неподходящие для украшений и росписей. Тем не менее, монастырская жизнь шла своим путем, насколько это было возможно. Это была эпоха, когда монахи измыслили закрывание монастырей массивными жерновами: закрывшись в своих пещерах, они пережидали, когда минует ураган, чтобы снова выйти на свет к солнцу. Не обнаружено ни одной расписанной церкви, которая закрывалась бы жерновами.
Этот край начал успокаиваться во времена правления Михаила ΙΙΙ и Василия Ι. Византийские армии завоевывали все новые земли: Константин Багрянородный, Роман Лекапин, Роман ΙΙ. Никифор Фока завоевал Киликию, Иоанн Цимисхий одержал победы в Месопотамии и Сирии. До 1060 года царил мир, способствовавший великому расцвету. К этим временам относятся виденный мной декор и вообще большинство настенных росписей в Каппадокии. Тогда появляются сельджуки, разгромившие в 1071 году Романа Диогена в битве при Манцикерте, которая стала первым из трех смертельных ударов, нанесенных империи.
Владычество сельджуков отличалось относительной мягкостью, однако расцвет, хотя и в меньшей степени, наступил вновь в начале XIII века благодаря победам Феодора Ласкариса. Этот расцвет постепенно угасает и медленно тлеет еще несколько лет после ΧΙΧ века. Так в Малом Синасе говорится:
«Я – храм всепочитаемых царей благочестивых
Константина и Елены, гонителей нечестивых,
Я возведен был полностью при султане Ахмете,
А расписан, как полагается, при Абдул-Меджиде,
при верховном священстве славного Паисия,
благодаря стараниям и растратам общины Синаса».
Храм был построен от основания в 1729 году и реконструирован в 1850 году.
Затем все мгновенно погрузилось в прошлое. Образцы анатолийского византийского искусства предоставляют не только монастыри Каппадокии, однако они предоставляют самые значительные образцы.
Это искусство характеризуется стремлением к живому, реальному, конкретному, осязаемому и всегда предпочитает отрешенному изяществу или неукоснительному иератическому символизму драматическое изображение, постановку. Оно стремится к живой детальности, любит останавливаться на второстепенным моментах описания: оно повествовательно, «циклично», как песни Дигениса Акрита. Это искусство, развивавшееся на окраинах и, следовательно, не закрытое, но охотно принимает и умеет перерабатывать идеи, приходящие со всех четырех сторон мира. Впрочем, не будем забывать, что вся Греция во многих смыслах окраина.
Прошу прощения у тех, кто считает, что, когда я пишу о Макрияннисе, то словно расхаживаю на Масленицу в фустанеле: я готов утверждать (думаю, этого не понадобится), что эти признаки присутствуют в двадцати четырех картинах Панайотиса Зографа. Если бы я позволил себе перейти на мгновение в область литературы, то сказал бы, что те же признаки я усматриваю в писании старца Акрополя и что их я имел в виду даже тогда, когда писал, что его слова функционируют.
Нужно добавить вот еще что. Как Евангелие мы считаем одним из памятников нашего теперешнего общего живого языка, так и происхождение этой живописи следует искать не в больших эллинистических космополитических городах – Александрии, Эфесе, Антиохии, но в самых незначительных уголках тех мест, которые видели Святые Страсти, в произведениях народного, демотического воображения. Такие произведения стремятся к легенде, к устной традиции. Канонических Евангелий им мало: они ищут также апокрифов. Я отметил сцену «испытания водой», взятую из Протоевангелия от Иакова. Подобных сцен множество. Следует ли сказать, что и «Неписанное» Сикельяноса относится к традиции Корамских Монахов? Такие произведения настолько порывисто стремятся к олицетворению (προσωποιϊα), которое создавало персонажей даже из ложной этимологии того или иного слова: флейтиста (αυλήτης) от «αγραυλούντες», Эзопа от трости с уксусом (ύσσωπος).
Эта демотическая традиция из неизвестных до совсем недавнего времени уголков Палестины и Сирии переходит в Каппадокию, где она пускает корни и получает большое развитие в вырубленных в скалах монастырях.
Другая великая ветвь христианской иконографии, эллинистическая, наследие Древней Греции не без некоторых знаков контакта с Востоком, сохраняет настрой благородства, меры, изящества. Отсюда начинается раннее христианское искусство Запада. Конкретность не занимает его особенно: оно стремится более передавать идеи. Это интеллектуальное искусство, схематично символическое, абстрактное. Каждый видит, насколько легко оно может отдаться своим порывам, замерзнуть в неподвижной условности.
Оставляя в стороне подробности, можно сказать, что непрестанно до самого конца эти два течения старается соединить Византия, которая угасла, дав нам Палеологовское Возрождение. Монастыри Каппадокии объяснили мне, почему последним Возрождением было то, которое принимает во внимание больше нас, современных. Действительно, его учение переходит границы живописи и предоставляет мне mutatis mutandis решение вечного эллинского поединка между схоластической и поверхностно идеалистической нашей традицией и нашей демотической традицией.
Думаю, что для того, чтобы прикоснуться осязаемо к типу этой идеи, достаточно обратить внимание на два момента византийской иконографии – на Церковь Венцов в Корамах около X–XI веков и на монастырь Хоры в Константинополе XIV века. В первой нетрудно заметить местное анатолийское искусство и византийский вклад в движении. Высокие тела Новой Церкви снова и